Зигмунд Фрейд. Введение в психоанализ - pismo.netnado.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Зигмунд Фрейд. Введение в психоанализ - страница №1/11

Зигмунд Фрейд. Введение в психоанализ (лекции 1-15)
---------------------------------------------------------------

Перевод Г.В.Барышниковой.

Литературная редакция Е.Е.Соколовой и Т.В.Родионовой

З.Фрейд. Введение в психоанализ. Лекции 1-15.

СПб., Алетейя СПб, 1999

Оригинал этого документа расположен на сайте "Общий Текст" (TextShare)

OCR: Проект "Общий Текст"("TextShare"), http://textshare.da.ru

---------------------------------------------------------------


СОДЕРЖАНИЕ


Часть первая. Ошибочные действия

Предисловие 5

Первая лекция. Введение

Вторая лекция. Ошибочные действия

Третья лекция. Ошибочные действия (продолжение)

Четвертая лекция. Ошибочные действия (окончание)


Часть вторая. Сновидения

Пятая лекция. Трудности и первые попытки понимания

Шестая лекция. Предположения и техника толкования

Седьмая лекция. Явное содержание сновидения и скрытые его мысли

Восьмая лекция. Детские сновидения

Девятая лекция. Цензура сновидения

Десятая лекция. Символика сновидения

Одиннадцатая лекция. Работа сновидения

Двенадцатая лекция. Анализ отдельных сновидений

Тринадцатая лекция. Архаические черты и инфантилизм сновидения

Четырнадцатая лекция. Исполнение желания

Пятнадцатая лекция. Сомнения и критика


* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ОШИБОЧНЫЕ ДЕЙСТВИЯ (1916 [1915]) *


ПРЕДИСЛОВИЕ

Предлагаемое вниманию читателя "Введение в психоанализ" ни в коей мере

не претендует на соперничество с уже имеющимися сочинениями в этой области

науки (Hitschmann. Freuds Neurosenlehre. 2 Aufl., 1913; Pfister. Die

psychoanalytische Methode, 1913; Leo Kaplan. Grundzьge der Psychoanalyse,

1914; Regis et Hesnard. La psychoanalyse des nevroses et des psychoses,

Paris, 1914; Adolf F. Meijer. De Behandeling van Zenuwzieken door

Psycho-Analyse. Amsterdam, 1915). Это точное изложение лекций, которые я

читал в течение двух зимних семестров 1915/16 г. и 1916/17 г. врачам и

неспециалистам обоего пола.

Все своеобразие этого труда, на которое обратит внимание читатель,

объясняется условиями его возникновения. В лекции нет возможности сохранить

бесстрастность научного трактата. Более того, перед лектором стоит задача

удержать внимание слушателей в течение почти двух часов. Необходимость

вызвать немедленную реакцию привела к тому, что один и тот же предмет

обсуждался неоднократно, например в первый раз в связи с толкованием

сновидений, а затем в связи с проблемами неврозов. Вследствие такой подачи

материала некоторые важные темы, как, например, бессознательное, нельзя было

исчерпывающе представить в каком-то одном месте, к ним приходилось

неоднократно возвращаться и снова их оставлять, пока не представлялась новая

возможность что-то прибавить к уже имеющимся знаниям о них.

Тот, кто знаком с психоаналитической литературой, найдет в этом

"Введении" немногое из того, что было бы ему неизвестно из других, более

подробных публикаций. Однако потребность дать материал в целостном,

завершенном виде вынудила автора привлечь в отдельных разделах (об этиологии

страха, истерических фантазиях) ранее не использованные данные.

Вена, весна 1917 г.

З. Фрейд

ПЕРВАЯ ЛЕКЦИЯ *


ВВЕДЕНИЕ
Уважаемые дамы и господа! Мне неизвестно, насколько каждый из вас из

литературы или понаслышке знаком с психоанализом. Однако само название моих

лекций -- "Элементарное введение в психоанализ" -- предполагает, что вы

ничего не знаете об этом и готовы получить от меня первые сведения. Смею все

же предположить, что вам известно следующее: психоанализ является одним из

методов лечения нервнобольных; и тут я сразу могу привести вам пример,

показывающий, что в этой области кое-что делается по-иному или даже

наоборот, чем принято в медицине. Обычно, когда больного начинают лечить

новым для него методом, ему стараются внушить, что опасность не так велика,

и уверить его в успехе лечения. Я думаю, это совершенно оправданно, так как

тем самым мы повышаем шансы на успех. Когда же мы начинаем лечить невротика

методом психоанализа, мы действуем иначе. Мы говорим ему о трудностях

лечения, его продолжительности, усилиях и жертвах, связанных с ним. Что же

касается успеха, то мы говорим, что не можем его гарантировать, поскольку он

зависит от поведения больного, его понятливости, сговорчивости и выдержки.

Естественно, у нас есть веские основания для такого как будто бы

неправильного подхода к больному, в чем вы, видимо, позднее сможете

убедиться сами.

Не сердитесь, если я на первых порах буду обращаться с вами так же, как

с этими нервнобольными. Собственно говоря, я советую вам отказаться от мысли

прийти сюда во второй раз. Для этого сразу же хочу показать вам, какие

несовершенства неизбежно присущи обучению психоанализу и какие трудности

возникают в процессе выработки собственного суждения о нем. Я покажу вам,

как вся направленность вашего предыдущего образования и все привычное ваше

мышление будут неизбежно делать вас противниками психоанализа и сколько

нужно будет вам преодолеть, чтобы совладать с этим инстинктивным

сопротивлением. Что вы поймете в психоанализе из моих лекций, заранее

сказать, естественно, трудно, однако могу твердо обещать, что, прослушав их,

вы не научитесь проводить психоаналитическое исследование и лечение. Если же

среди вас найдется кто-то, кто не удовлетворится беглым знакомством с

психоанализом, а захочет прочно связать себя с ним, я не только не посоветую

это сделать, но всячески стану его предостерегать от этого шага.

Обстоятельства таковы, что подобный выбор профессии исключает для него

всякую возможность продвижения в университете. Если же такой врач займется

практикой, то окажется в обществе, не понимающем его устремлений,

относящемся к нему с недоверием и враждебностью и ополчившем против него все

скрытые темные силы. Возможно, кое-какие моменты, сопутствующие войне,

свирепствующей ныне в Европе, дадут вам некоторое представление о том, что

сил этих -- легионы.

Правда, всегда найдутся люди, для которых новое в познании имеет свою

привлекательность, несмотря на все связанные с этим неудобства. И если

кто-то из вас из их числа и, несмотря на мои предостережения, придет сюда

снова, я буду рад приветствовать его. Однако вы все вправе знать, какие

трудности связаны с психоанализом.

Во-первых, следует указать на сложность преподавания психоанализа и

обучения ему. На занятиях по медицине вы привыкли к наглядности. Вы видите

анатомический препарат, осадок при химической реакции, сокращение мышцы при

раздражении нервов. Позднее вам показывают больного, симптомы его недуга,

последствия болезненного процесса, а во многих случаях и возбудителей

болезни в чистом виде. Изучая хирургию, вы присутствуете при хирургических

вмешательствах для оказания помощи больному и можете сами провести операцию.

В той же психиатрии осмотр больного дает вам множество фактов,

свидетельствующих об изменениях в мимике, о характере речи и поведении,

которые весьма впечатляют. Таким образом, преподаватель в медицине играет

роль гида-экскурсовода, сопровождающего вас по музею, в то время как вы сами

вступаете в непосредственный контакт с объектами и благодаря собственному

восприятию убеждаетесь в существовании новых для нас явлений.

В психоанализе, к сожалению, все обстоит совсем по-другому. При

аналитическом лечении не происходит ничего, кроме обмена словами между

пациентом и врачом. Пациент говорит, рассказывает о прошлых переживаниях и

нынешних впечатлениях, жалуется, признается в своих желаниях и чувствах.

Врач же слушает, стараясь управлять ходом мыслей больного, кое о чем

напоминает ему, удерживает его внимание в определенном направлении, дает

объяснения и наблюдает за реакциями приятия или неприятия, которые он таким

образом вызывает у больного. Необразованные родственники наших больных,

которым импонирует лишь явное и ощутимое, а больше всего действия, какие

можно увидеть разве что в кинематографе, никогда не упустят случая

усомниться: "Как это можно вылечить болезнь одними разговорами?" Это,

конечно, столь же недальновидно, сколь и непоследовательно. Ведь те же самые

люди убеждены, что больные "только выдумывают" свои симптомы. Когда-то слова

были колдовством, слово и теперь во многом сохранило свою прежнюю

чудодейственную силу. Словами один человек может осчастливить другого или

повергнуть его в отчаяние, словами учитель передает свои знания ученикам,

словами оратор увлекает слушателей и способствует определению их суждений и

решений. Слова вызывают аффекты и являются общепризнанным средством

воздействия людей друг на друга. Не будем же недооценивать использование

слова в психотерапии и будем довольны, если сможем услышать слова, которыми

обмениваются аналитик и его пациент.

Но даже и этого нам не дано. Беседа, в которой и заключается

психоаналитическое лечение, не допускает присутствия посторонних; ее нельзя

продемонстрировать. Можно, конечно, на лекции по психиатрии показать

учащимся неврастеника или истерика. Тот, пожалуй, расскажет о своих жалобах

и симптомах, но не больше того. Сведения, нужные психоаналитику, он может

дать лишь при условии особого расположения к врачу; однако он тут же

замолчит, как только заметит хоть одного свидетеля, индифферентного к нему.

Ведь эти сведения имеют отношение к самому интимному в его душевной жизни,

ко всему тому, что он, как лицо социально самостоятельное, вынужден скрывать

от других, а также к тому, в чем он как цельная личность не хочет признаться

даже самому себе.

Таким образом, беседу врача, лечащего методом психоанализа, нельзя

услышать непосредственно. Вы можете только узнать о ней и познакомитесь с

психоанализом в буквальном смысле слова лишь понаслышке. К собственному

взгляду на психоанализ вам придется прийти в необычных условиях, поскольку

сведения о нем вы получаете как бы из вторых рук. Во многом это зависит от

того доверия, с которым вы относитесь к посреднику.

Представьте себе теперь, что вы присутствуете на лекции не по

психиатрии, а по истории, и лектор рассказывает вам о жизни и военных

подвигах Александра Македонского. На каком основании вы верите в

достоверность его сообщений? Сначала кажется, что здесь еще сложнее, чем в

психоанализе, ведь профессор истории не был участником походов Александра

так же, как и вы; психоаналитик, по крайней мере, сообщает вам о том, в чем

он сам играл какую-то роль. Но тут наступает черед тому, что заставляет нас

поверить историку. Он может сослаться на свидетельства древних писателей,

которые или сами были современниками Александра, или по времени жили ближе к

этим событиям, т. е. на книги Диодора, Плутарха, Арриана и др.; он покажет

вам изображения сохранившихся монет и статуй царя, фотографию помпейской

мозаики битвы при Иссе. Однако, строго говоря, все эти документы доказывают

только то, что уже более ранние поколения верили в существование Александра

и в реальность его подвигов, и вот с этого и могла бы начаться ваша критика.

Тогда вы обнаружите, что не все сведения об Александре достоверны и не все

подробности можно проверить, но я не могу предположить, чтобы вы покинули

лекционный зал, сомневаясь в реальности личности Александра Македонского.

Ваша позиция определится главным образом двумя соображениями: во-первых,

вряд ли у лектора есть какие-то мыслимые мотивы, побудившие выдавать за

реальное то, что он сам не считает таковым, и, во-вторых, все доступные

исторические книги рисуют события примерно одинаково. Если вы затем

обратитесь к изучению древних источников, вы обратите внимание на те же

обстоятельства, на возможные побудительные мотивы посредников и на сходство

различных свидетельств. Результаты вашего исследования наверняка успокоят

вас насчет Александра, однако они, вероятно, будут другими, если речь зайдет

о таких личностях, как Моисей или Нимрод.* О том, какие сомнения могут

возникнуть у вас относительно доверия к лектору-психоаналитику, вы узнаете

позже.

Теперь вы вправе задать вопрос: если у психоанализа нет никаких



объективных подтверждений и нет возможности его продемонстрировать, то как

же его вообще можно изучить и убедиться в правоте его положений?

Действительно, изучение психоанализа дело нелегкое, и лишь немногие

по-настоящему овладевают им, однако приемлемый путь, естественно,

существует. Психоанализом овладевают прежде всего на самом себе, при

изучении своей личности. Это не совсем то, что называется самонаблюдением,

но в крайнем случае психоанализ можно рассматривать как один из его видов.

Есть целый ряд распространенных и общеизвестных психических явлений, которые

при некотором овладении техникой изучения самого себя могут стать предметами

анализа. Это дает возможность убедиться в реальности процессов, описываемых

в психоанализе, и в правильности их понимания. Правда, успешность

продвижения по этому пути имеет свои пределы. Гораздо большего можно

достичь, если тебя обследует опытный психоаналитик, если на собственном Я

испытываешь действие анализа и можешь от другого перенять тончайшую технику

этого метода. Конечно, этот прекрасный путь доступен лишь каждому отдельно,

а не всем сразу.

----------------------------------------

* Нимрод (или Немврод) по библейской легенде -- основатель Вавилонского

царства. -- Прим. ред. перевода.

Другое затруднение в понимании психоанализа лежит не в нем, а в вас

самих, поскольку вы до сих пор занимались изучением медицины. Стиль вашего

мышления, сформированный предшествующим образованием, далек от

психоаналитического. Вы привыкли обосновывать функции организма и их

нарушения анатомически, объяснять их химически и физически и понимать

биологически, но никогда ваши интересы не обращались к психической жизни,

которая как раз и является венцом нашего удивительно сложного организма. А

посему психологический подход вам чужд, и вы привыкли относиться к нему с

недоверием, отказывая ему в научности и отдавая его на откуп

непрофессионалам, писателям, натурфилософам и мистикам. Такая

ограниченность, безусловно, только вредит вашей врачебной деятельности, так

как больной предстает перед вами прежде всего своей душевной стороной, как

это и происходит во всех человеческих отношениях, и я боюсь, что в наказание

за то вам придется поделиться терапевтической помощью, которую вы стремитесь

оказать, с самоучками, знахарями и мистиками, столь презираемыми вами.

Мне ясно, чем оправдывается этот недостаток в вашем образовании. Вам не

хватает философских знаний, которыми вы могли бы пользоваться в вашей

врачебной практике. Ни спекулятивная философия, ни описательная психология,

ни так называемая экспериментальная психология, смежная с физиологией

чувств, как они преподносятся в учебных заведениях, не в состоянии сказать

вам что-нибудь вразумительное об отношении между телом и душой, дать ключ к

пониманию возможного нарушения психических функций1. Правда, в рамках

медицины описанием наблю-

----------------------------------------

1 Скептическое отношение Фрейда к экспериментальной психологии могло

быть обусловлено тем, что центральная для него проблема мотивации

первоначально не подвергалась серьезному экспериментальному изучению. Лишь

впоследствии в ряде исследований (в частности, у К. Левина и его школы) эта

проблема становится областью применения экспериментальных методов.

даемых психических расстройств и составлением клинической картины

болезней занимается психиатрия, но ведь в часы откровенности психиатры сами

высказывают сомнения в том, заслуживают ли их описания названия науки.

Симптомы, составляющие эти картины болезней, не распознаны по своему

происхождению, механизму и взаимной связи; им соответствуют либо

неопределенные изменения анатомического органа души, либо такие изменения,

которые ничего не объясняют. Терапевтическому воздействию эти психические

расстройства доступны только тогда, когда их можно обнаружить по побочным

проявлениям какого-то иного органического изменения.

Психоанализ как раз и стремится восполнить этот пробел. Он предлагает

психиатрии недостающую ей психологическую основу, надеясь найти ту общую

базу, благодаря которой становится понятным сочетание соматического

нарушения с психическим. Для этого психоанализ должен избегать любой чуждой

ему посылки анатомического, химического или физиологического характера и

пользоваться чисто психологическими вспомогательными понятиями -- вот почему

я опасаюсь, что он покажется вам сначала столь необычным.

В следующем затруднении я не хочу обвинять ни вас, ни ваше образование,

ни вашу установку. Двумя своими положениями анализ оскорбляет весь мир и

вызывает к себе его неприязнь; одно из них наталкивается на

интеллектуальные, другое -- на морально-эстетические предрассудки.

Не следует, однако, недооценивать эти предрассудки; это властные силы,

побочный продукт полезных и даже необходимых изменений в ходе развития

человечества. Они поддерживаются нашими аффективными силами, и бороться с

ними трудно.



Согласно первому коробящему утверждению психоанализа, психические

процессы сами по себе бессознательны, сознательны лишь отдельные акты и

стороны душевной жизни. Вспомните, что мы, наоборот, привыкли

идентифицировать психическое и сознательное. Именно сознание считается у нас

основной характерной чертой психического, а психология -- наукой о

содержании сознания. Да, это тождество кажется настолько само собой

разумеющимся, что возражение против него представляется нам очевидной

бессмыслицей, и все же психоанализ не может не возражать, он не может

признать идентичность сознательного и психического1. Согласно его

определению, психическое

----------------------------------------

1 Фрейд постоянно подчеркивал, что психоанализ открыл область

бессознательных душевных процессов, тогда как все остальные концепции

идентифицируют психику и сознание. Рассматривая эту позицию в исторической

перспективе, следует подчеркнуть, что Фрейд неадекватно оценивал общую

ситуацию в психологической науке. Понятие бессознательной психики было

введено Лейбницем, философскую концепцию которого Гербарт перевел на язык

доступной эмпирическому анализу "статики и динамики представлений". Переход

от умозрительных конструкций, включавших в себя понятие о бессознательной

психике (в частности, философии Шопенгауэра), к использованию в

экспериментальной науке наметился в середине XIX в., когда изучение функций

органов чувств и высших нервных центров побудило естествоиспытателей

обратиться к указанному понятию с целью объяснения фактов, несовместимых со

взглядом на психику как область явлений сознания. Гельмгольц выдвигает

понятие о "бессознательных умозаключениях" как механизме построения

сенсорного образа. Предположение о бессознательной психике лежало в основе

психофизики Фехнера. Согласно Сеченову, "бессознательные ощущения", или

чувствования, служат регуляторами двигательной активности. Отождествление

психики и сознания отвергали и многие другие исследователи. Действительная

новизна концепции Фрейда связана с разработкой проблем неосознаваемой

мотивации, изучением неосознаваемых компонентов в структуре личности и

динамических отношений между ними.

представляет собой процессы чувствования, мышления, желания, и это

определение допускает существование бессознательного мышления и

бессознательного желания. Но данное утверждение сразу же роняет его в глазах

всех приверженцев трезвой научности и заставляет подозревать, что

психоанализ -- фантастическое тайное учение, которое бродит в потемках,

желая ловить рыбу в мутной воде. Вам же, уважаемые слушатели, пока еще

непонятно, по какому праву столь абстрактное положение, как "психическое

есть сознательное", я считаю предрассудком, вы, может быть, также не

догадываетесь, что могло привести к отрицанию бессознательного, если таковое

существует, и какие преимущества давало такое отрицание. Вопрос о том,

тождественно ли психическое сознательному или же оно гораздо шире, может

показаться пустой игрой слов, но смею вас заверить, что признание

существования бессознательных психических процессов ведет к совершенно новой

ориентации в мире и науке.

Вы даже не подозреваете, какая тесная связь существует между этим

первым смелым утверждением психоанализа и вторым, о котором речь пойдет

ниже. Это второе положение, которое психоанализ считает одним из своих

достижений, утверждает, что влечения, которые можно назвать сексуальными в

узком и

широком смыслах слова, играют невероятно большую и до сих пор

непризнанную роль в возникновении нервных и психических заболеваний. Более

того, эти же сексуальные влечения участвуют в создании высших культурных,

художественных и социальных ценностей человеческого духа, и их вклад нельзя

недооценивать.

По собственному опыту знаю, что неприятие этого результата

психоаналитического исследования является главным источником сопротивления,

с которым оно сталкивается. Хотите знать, как мы это себе объясняем? Мы

считаем, что культура была создана под влиянием жизненной необходимости за

счет удовлетворения влечений, и она по большей части постоянно воссоздается

благодаря тому, что отдельная личность, вступая в человеческое общество,

снова жертвует удовлетворением своих влечений в пользу общества. Среди этих

влечений значительную роль играют сексуальные; при этом они сублимируются,

т. е. отклоняются от своих сексуальных целей, и направляются на цели

социально более высокие, уже не сексуальные1. Эта конструкция, однако,

весьма неустойчива, сексуальные влечения подавляются с трудом, и каждому,

----------------------------------------

1 Психоанализ, как явствует из этих положений, не ограничивался

притязанием на построение новой психологии и нового учения об этиологии

нервных и психических заболеваний. Выйдя за границы этих направлений, он

стал претендовать на объяснение движущих сил развития человеческого общества

и отношений между личностью и культурой. Такое отношение трактовалось как

изначально антагонистическое. Это следовало уже из исходных позиций Фрейда,

согласно которым сексуальные влечения и агрессивные инстинкты, образуя

глубинные, биологические по своей сущности основы личности, несовместимы с

теми требованиями, которые навязывают ей социальная среда с ее нравственными

нормами.

кому предстоит включиться в создание культурных ценностей, грозит

опасность, что его сексуальные влечения не допустят такого их применения.

Общество не знает более страшной угрозы для своей культуры, чем

высвобождение сексуальных влечений и их возврат к изначальным целям. Итак,

общество не любит напоминаний об этом слабом месте в его основании, оно не

заинтересовано в признании силы сексуальных влечений и в выяснении значения

сексуальной жизни для каждого, больше того, из воспитательных соображений

оно старается отвлечь внимание от всей этой области. Поэтому оно столь

нетерпимо к вышеупомянутому результату исследований психоанализа и охотнее

всего стремится представить его отвратительным с эстетической точки зрения и

непристойным или даже опасным с точки зрения морали. Но такими выпадами

нельзя опровергнуть объективные результаты научной работы. Если уж выдвигать

возражения, то они должны быть обоснованы интеллектуально. Ведь человеку

свойственно считать неправильным то, что ему не нравится, и тогда легко

находятся аргументы для возражений. Итак, общество выдает нежелательное за

неправильное, оспаривая истинность психоанализа логическими и фактическими

аргументами, подсказанными, однако, аффектами, и держится за эти

возражения-предрассудки, несмотря на все попытки их опровергнуть.

Смею вас заверить, уважаемые дамы и господа, что, выдвигая это спорное

положение, мы вообще не стремились к тенденциозности. Мы хотели лишь

показать фактическое положение вещей, которое, надеемся, мы познали в

процессе упорной работы. Мы и теперь считаем себя вправе отклонить всякое

вторжение подобных практических соображений в научную работу, хотя мы еще не

успели убедиться в обоснованности тех опасений, которые имеют следствием эти

соображения.

Таковы лишь некоторые из тех затруднений, с которыми вам предстоит

столкнуться в процессе занятий психоанализом. Для начала, пожалуй, более чем

достаточно. Если вы сумеете преодолеть негативное впечатление от них, мы

продолжим наши беседы.


ВТОРАЯ ЛЕКЦИЯ


ОШИБОчНЫЕ ДЕЙСТВИџ
Уважаемые дамы и господа! Мы начнем не с предположений, а с

исследования. Его объектом будут весьма известные, часто встречающиеся и

мало привлекавшие к себе внимание явления, которые, не имея ничего общего с

болезнью, наблюдаются у любого здорового человека. Это так называемые

ошибочные действия 1 (Fehlleistungen) человека: оговорки (Versprechen) --

когда, желая что-либо сказать, кто-то вместо одного слова употребляет

другое; описки -- когда то же самое происходит при письме, что может быть

замечено или остаться незамеченным; очитки (Verlesen) -- когда читают не то,

что напечатано или написано; ослышки (Verhцren) -- когда человек слышит не

то, что ему говорят, нарушения слуха по органическим причинам сюда, конечно,

не относятся. В основе другой группы таких явлений лежит забывание

(Vergessen), но не длительное, а временное, когда человек не может

вспомнить, например, имени (Name), которое он наверняка знает и обычно затем

вспоминает, или забывает выполнить намерение (Vorsatz), о котором

позднее вспоминает, а забывает лишь на определенный момент. В третьей группе

явлений этот временной аспект отсутствует, как, например, при

запрятывании (Verlegen), когда какой-либо предмет куда-то убираешь,

так что не можешь его больше найти, или при совершенно аналогичном

затеривании (Verlieren). Здесь перед нами забывание, к которому

относишься иначе, чем к забыванию другого рода; оно вызывает удивление или

досаду, вместо того чтобы мы считали его естественным. Сюда же относятся

определенные ошибки-заблуждения (Irrtьmer),* которые также имеют

временной аспект, когда на какое-то время веришь чему-то, о чем до и после

знаешь, что это не соответствует действительности, и целый ряд подобных

явлений, имеющих различные названия.
----------------------------------------

1 Изучение ошибочных действий являлось одной из главных тем

психологических исследований Фрейда. Этой теме специально посвящена его

работа "Психопатология обыденной жизни" (1901).


Внутреннее сходство всех этих случаев выражается приставкой "о-" или

"за-" (Ver-) в их названиях. Почти все они весьма несущественны, в

большинстве своем скоропреходящи и не играют важной роли в жизни человека.

Только изредка какой-нибудь из них, например затеривание предметов,

приобретает известную практическую значимость. Именно поэтому на них не

обращают особого внимания, вызывают они лишь слабые эмоции и т. д.

Именно к этим явлениям я и хочу привлечь теперь ваше внимание. Но вы

недовольно возразите мне: "В мире, как и в душевной жизни, более частной его

области, есть столько великих тайн, в области психических расстройств так

много удивительного, которое нуждается в объяснении и заслуживает его, что,

пра-

----------------------------------------



* Слово "Irrtum" переводится буквально как "ошибка", "заблуждение". В

настоящем издании оно в зависимости от контекста переводится либо как

"ошибка", либо как "ошибка-заблуждение". -- Прим. ред. перевода.

во, жаль тратить время на такие мелочи. Если бы вы могли объяснить нам,

каким образом человек с хорошим зрением и слухом среди бела дня может

увидеть и услышать то, чего нет, а другой вдруг считает, что его преследуют

именно те, кого он до сих пор больше всех любил, или самым остроумным

образом защищает химеры, которые любому ребенку покажутся бессмыслицей, мы

еще как-нибудь признали бы психоанализ. Но если он предлагает нам лишь

разбираться в том, почему оратор вместо одного слова говорит другое или

почему домохозяйка куда-то запрятала свои ключи, да и в других подобных

пустяках, то мы сумеем найти лучшее применение своему времени и интересам".

Я бы вам ответил: "Терпение, уважаемые дамы и господа!" Я считаю, что ваша

критика бьет мимо цели. Действительно, психоанализ не может похвастаться

тем, что никогда не занимался мелочами. Напротив, материалом для его

наблюдений как раз и служат те незаметные явления, которые в других науках

отвергаются как недостойные внимания, считаются, так сказать, отбросами мира

явлений. Но не подменяете ли вы в вашей критике значимость проблем их

внешней яркостью? Разве нет весьма существенных явлений, которые могут при

определенных обстоятельствах и в определенное время выдать себя самыми

незначительными признаками? Я с легкостью могу привести много примеров таких

ситуаций. По каким ничтожным признакам вы, сидящие здесь молодые люди,

замечаете, что завоевали благосклонность дамы? Разве для этого вы ждете

объяснений в любви, пылких объятий, а недостаточно ли вам едва заметного

взгляда, беглого движения, чуть затянувшегося рукопожатия? И если вы, будучи

криминалистом, участвуете в расследовании убийства, разве рассчитываете вы в

самом деле. что убийца оставил вам

на месте преступления свою фотографию с адресом, и не вынуждены ли вы

довольствоваться более слабыми и не столь явными следами присутствия

личности, которую ищете? Так что не будем недооценивать незначительные

признаки, может быть, они наведут нас на след чего-нибудь более важного. А

впрочем, я, как и вы, полагаю, что великие проблемы мира и науки должны

интересовать нас прежде всего. Но обычно очень мало пользы от того, что

кто-то во всеуслышание заявил о намерении сразу же приступить к исследованию

той или иной великой проблемы. Часто в таких случаях не знают, с чего

начать. В научной работе перспективнее обратиться к изучению того, что тебя

окружает и что более доступно для исследования. Если это делать достаточно

основательно, непредвзято и терпеливо, то, если посчастливится, даже такая

весьма непритязательная работа может открыть путь к изучению великих

проблем, поскольку как все связано со всем, так и малое соединяется с

великим.

Вот так бы я рассуждал, чтобы пробудить ваш интерес к анализу кажущихся

такими ничтожными ошибочных действий здоровых людей. А теперь поговорим с

кем-нибудь, кто совсем не знаком с психоанализом, и спросим, как он

объясняет происхождение этих явлений.

Прежде всего он, видимо, ответит: "О, это не заслуживает каких-либо

объяснений; это просто маленькие случайности". Что же он хочет этим сказать?

Выходит, существуют настолько ничтожные события, выпадающие из цепи мировых

событий, которые с таким же успехом могут как произойти, так и не произойти?

Если кто-то нарушит, таким образом, естественный детерминизм в

одном-единственном месте, то рухнет все научное мировоззрение. Тогда можно

поставить ему в упрек, что религиозное мировоззрение куда

последовательнее, когда настойчиво заверяет, что ни один волос не упадет с

головы без божьей воли [букв.: ни один воробей не упадет с крыши без божьей

воли]. Думаю, что наш друг не будет делать выводы из своего первого ответа,

он внесет поправку и скажет, что если эти явления изучать, то, естественно,

найдутся и для них объяснения. Они могут быть вызваны небольшими

отклонениями функций, неточностями в психической деятельности при

определенных условиях. Человек, который обычно говорит правильно, может

оговориться: 1) если ему нездоровится и он устал; 2) если он взволнован; 3)

если он слишком занят другими вещами. Эти предположения легко подтвердить.

Действительно, оговорки встречаются особенно часто, когда человек устал,

если у него болит голова или начинается мигрень. В этих же условиях легко

происходит забывание имен собственных. Для некоторых лиц такое забывание

имен собственных является признаком приближающейся мигрени. В волнении также

часто путаешь слова; захватываешь "по ошибке" не те предметы, забываешь о

намерениях, да и производишь массу других непредвиденных действий по

рассеянности, т. е. если внимание сконцентрировано на чем-то другом.

Известным примером такой рассеянности может служить профессор из Fliegende

Blдtter, который забывает зонт и надевает чужую шляпу, потому что думает о

проблемах своей будущей книги. По собственному опыту все мы знаем о

намерениях и обещаниях, забытых из-за того, что нас слишком захватило

какое-то другое переживание.

Это так понятно, что, по-видимому, не может вызвать возражений. Правда,

может быть, и не так интересно, как мы ожидали. Посмотрим же на эти

ошибочные действия повнимательнее. Условия, которые, по предположению,

необходимы для возникновения

этих феноменов, различны. Недомогание и нарушение кровообращения

являются физиологическими причинами нарушений нормальной деятельности;

волнение, усталость, рассеянность -- причины другого характера, которые

можно назвать психофизиологическими. Теоретически их легко можно объяснить.

При усталости, как и при рассеянности и даже при общем волнении, внимание

распределяется таким образом, что для соответствующего действия его остается

слишком мало. Тогда это действие выполняется неправильно или неточно. Легкое

недомогание и изменения притока крови к головному мозгу могут вызвать такой

же эффект, т. е. повлиять на распределение внимания. Таким образом, во всех

случаях дело сводится к результатам расстройства внимания органической или

психической этиологии.

Из всего этого для психоанализа как будто немного можно извлечь. У нас

может опять возникнуть искушение оставить эту тему. Но при ближайшем

рассмотрении оказывается, что не все ошибочные действия можно объяснить

данной теорией внимания или, во всяком случае, они объясняются не только ею.

Опыт показывает, что ошибочные действия и забывание проявляются и у лиц,

которые не устали, не рассеяны и не взволнованы, разве что им припишут это

волнение после сделанного ошибочного действия, но сами они его не

испытывали. Да и вряд ли можно свести все к простому объяснению, что

усиление внимания обеспечивает правильность действия, ослабление же нарушает

его выполнение. Существует большое количество действий, чисто автоматических

и требующих минимального внимания, которые выполняются при этом абсолютно

уверенно. На прогулке часто не думаешь, куда идешь, однако не сбиваешься с

пути и приходишь, куда хотел. Во всяком случае, обычно бывает так. Хороший

пианист не думает о том, какие клавиши ему нажимать. Он, конечно, может

ошибиться, но если бы автоматическая игра способствовала увеличению числа

ошибок, то именно виртуозы, игра которых совершенно автоматизирована

благодаря упражнениям, ошибались бы чаще всех. Мы видим как раз обратное:

многие действия совершаются особенно уверенно, если на них не обращать

внимания, а ошибочное действие возникает именно тогда, когда правильности

его выполнения придается особое значение и отвлечение внимания никак не

предполагается. Можно отнести это на счет "волнения", но непонятно, почему

оно не усиливает внимания к тому, что так хочется выполнить. Когда в важной

речи или в разговоре из-за оговорки высказываешь противоположное тому, что

хотел сказать, вряд ли это можно объяснить психофизиологической теорией или

теорией внимания1.

В ошибочных действиях есть также много незначительных побочных явлений,

которые не поняты и не объяснены до сих пор существующими теориями.

Например, когда на время забудется слово, то чувствуешь досаду, хочешь во

что бы то ни стало вспомнить его и никак не можешь отделаться от этого

желания. Почему же рассердившемуся не удается, как он ни старается,

направить внимание на слово, которое, как он утверждает, "вертится на

языке", но это

----------------------------------------

1 Проблема автоматизации действий выступила в психологии в связи с

изучением навыков, т. е. системы движений, реализуемых без прямой

сознательно-волевой регуляции. Положение о том, что многие психические

функции осуществляются точнее, когда на них не направлено внимание, является

в психологии общепринятым. Примеры того, как внимание мешает автоматическому

процессу, который играет определенную роль в понимании острот, содержатся в

книге Фрейда "Остроумие и его отношение к бессознательному" (1905).

слово тут же вспоминается, если его скажет кто-то другой? Или бывают

случаи, когда ошибочные действия множатся, переплетаются друг с другом,

заменяют друг друга. В первый раз забываешь о свидании, другой раз с твердым

намерением не забыть о нем оказывается, что перепутал час. Хочешь окольным

путем вспомнить забытое слово, в результате забываешь второе, которое должно

было помочь вспомнить первое. Стараешься припомнить теперь второе,

ускользает третье и т. д. То же самое происходит и с опечатками, которые

следует понимать как ошибочные действия наборщика. Говорят, такая устойчивая

опечатка пробралась как-то в одну социал-демократическую газету. В сообщении

об одном известном торжестве можно было прочесть: "Среди присутствующих был

его величество корнпринц". На следующий день появилось опровержение:

"Конечно, следует читать кнорпринц". В таких случаях любят говорить о

нечистой силе, злом духе наборного ящика и тому подобных вещах, выходящих за

рамки психофизиологической теории опечатки.

Я не знаю, известно ли вам, что оговорку можно спровоцировать, так

сказать, вызвать внушением. По этому поводу рассказывают анекдот: как-то

новичку поручили важную роль на сцене; в Орлеанской деве он должен был

доложить королю, что коннетабль отсылает свой меч (der Connetable schickt

sein Schwert zurьck). Игравший главную роль подшутил над робким новичком и

во время репетиции несколько раз подсказал ему вместо нужных слов:

комфортабль отсылает свою лошадь (der Komfortabel schickt sein Pferd zurьck)

и добился своего. На представлении несчастный дебютант оговорился, хотя его

предупреждали об этом, а может быть, именно потому так и случилось.

Все эти маленькие особенности ошибочных действий нельзя объяснить

только теорией отвлечения

внимания. Но это еще не значит, что эта теория неправильна. Ей,

пожалуй, чего-то не хватает, какого-то дополнительного утверждения для того,

чтобы она полностью нас удовлетворяла. Но некоторые ошибочные действия можно

рассмотреть также и с другой стороны.

Начнем с оговорки, она больше всего подходит нам из ошибочных действий.

Хотя с таким же успехом мы могли бы выбрать описку или очитку. Сразу же

следует сказать, что до сих пор мы спрашивали только о том, когда, при каких

условиях происходит оговорка, и только на этот вопрос мы и получали ответ.

Но можно также заинтересоваться другим и попытаться узнать: почему человек

оговорился именно так, а не иначе; следует обратить внимание на то, что

происходит при оговорке. Вы понимаете, что пока мы не ответим на этот

вопрос, пока мы не объясним результат оговорки с психологической точки

зрения, это явление останется случайностью, хотя физиологическое объяснение

ему и можно будет найти. Если мне случится оговориться, я могу это сделать в

бесконечно многих вариантах, вместо нужного слова можно сказать тысячу

других, нужное слово может получить бесчисленное множество искажений.

Существует ли что-то, что заставляет меня из всех возможных оговорок сделать

именно такую, или это случайность, произвол и тогда, может быть, на этот

вопрос нельзя ответить ничего разумного?

Два автора, Мерингер и Майер (один -- филолог, другой -- психиатр),

попытались в 1895 г. именно с этой стороны подойти к вопросу об оговорках.

Они собрали много примеров и просто описали их. Это, конечно, еще не дает

никакого объяснения оговоркам, но позволяет найти путь к нему. Авторы

различают следующие искажения, возникающие из-за оговорок:

перемещения (Vertauschungen), предвосхищения (Vorklдnge), отзвуки

(Nachklдnge), смешения, или контаминации (Vermengungen, oder

Kontaminationen), и замещения, или субституции (Ersetzungen, oder

Substitutionen). Я приведу вам примеры, предложенные авторами для этих

основных групп. Случай перемещения: Die Milo von Venus вместо die Venus von

Milo [перемещение в последовательности слов -- Милое из Венеры вместо Венеры

из Милоса]: предвосхищение: Es war mir auf der Schivest. auf der Brust so

schwer [Мне было на душе (доел.: в груди) так тяжело, но вначале вместо

слова "Brust" -- грудь -- была сделана оговорка "Schwest", в которой

отразилось предвосхищаемое слово "schwer" -- тяжело]. Примером отзвука может

служить неудачный тост: Ich fordere Sie auf, auf das Wohl unseres Chefs

aufzustoЯen [Предлагаю Вам выпить (досл.: чокнуться) за здоровье нашего

шефа; но вместо anstoЯen -- чокнуться -- сказано: auf stoЯen -- отрыгнуть].

Эти три вида оговорок довольно редки. Чаще встречаются оговорки из-за

стяжения или смешения, например, когда молодой человек заговаривает с дамой:

Wenn Sie gestatten mein Frдulein, mцchte ich Sie gerne begleit-digen [Если

Вы разрешите, барышня, я Вас провожу; но в слово "begleiten" -- проводить --

вставлены еще три буквы "dig"]. В слове begleit-digen кроется, кроме слова

begleiten [проводить], очевидно, еще слово beleidigen [оскорбить]. (Молодой

человек, видимо, не имел большого успеха у дамы.) На замещение авторы

приводят пример: Ich gebe die Prдparate in den Briefkasten anstatt

Brutkasten [Я ставлю препараты в почтовый ящик вместо термостата].

Объяснение, которое оба автора пытаются вывести из своего собрания

примеров, совершенно недостаточно. Они считают, что звуки и слоги в слове

имеют различную значимость и иннервация более значимого элемента влияет на

иннервацию менее значимого. При этом авторы ссылаются на редкие случаи

предвосхищения и отзвука; в случаях же оговорок другого типа эти звуковые

предпочтения, если они вообще существуют, не играют никакой роли. Чаще всего

при оговорке употребляют похожее по звучанию слово, этим сходством и

объясняют оговорку. Например, в своей вступительной речи профессор заявляет:

Ich bin nicht geneigt (geeignet), die Verdienste meines sehr geschдtzten

Vorgдngers zu wьrdigen [Я не склонен (вместо неспособен) оценить заслуги

своего уважаемого предшественника]. Или другой профессор: Beim weiblichen

Genitale hat man trotz vieler Versuchungen. Pardon: Versuche. [В женских

гениталиях, несмотря на много искушений, простите, попыток.].

Но самой обычной и в то же время самой поразительной оговоркой является

та, когда произносится как раз противоположное тому, что собирался сказать.

При этом соотношение звуков и влияние сходства, конечно, не имеют значения,

а замену можно объяснить тем, что противоположности имеют понятийное родство

и в психологической ассоциации особенно сближаются. Можно привести

исторические примеры такого рода: президент нашей палаты депутатов открыл

как-то заседание следующими словами: "Господа, я признаю число

присутствующих достаточным и объявляю заседание закрытым". Так же

предательски, как соотношение противоположностей, могут подвести другие

привычные ассоциации, которые иногда возникают совсем некстати. Так,

например, рассказывают, что на торжественном бракосочетании детей Г.

Гельмгольца и знаменитого изобретателя и крупного промышленника В. Сименса

известный физиолог Дюбуа-Реймон произнес приветственную

речь.1 Он закончил свой вполне блестящий тост словами: "Итак, да

здравствует новая фирма Сименс и Галске". Это было, естественно, название

старой фирмы. Сочетание этих двух имен так же обычно для жителя Берлина, как

"Ридель и Бойтель" для жителя Вены.

Таким образом, мы должны к соотношению звуков и сходству слов прибавить

влияние словесных ассоциаций. Но и этого еще недостаточно. В целом ряде

случаев оговорку едва ли можно объяснить без учета того, что было сказано в

предшествующем предложении или же что предполагалось сказать. Итак, можно

считать, что это опять случай отзвука, как по Мерингеру, но только более

отдаленно связанный по смыслу. Должен признаться, что после всех этих

объяснений может сложиться впечатление, что мы теперь еще более далеки от

понимания оговорок, чем когда-либо!

Но надеюсь, что не ошибусь, высказав предположение, что во время

проведенного исследования у всех у нас возникло иное впечатление от примеров

оговорок, которое стоило бы проанализировать. Мы исследовали условия, при

которых оговорки вообще возникают, определили, что влияет на особенности

искажений при оговорках, но совсем не рассмотрели эффекта оговорки самого по

себе, безотносительно к ее возникновению. Если мы решимся на это, то

необходима

----------------------------------------

1 Гельмгольц Г. (1821-1894) -- выдающийся немецкий естествоиспытатель.

Обосновал закон сохранения и превращения энергии. Один из создателей

современной психофизиологии.

Дюбуа-Реймон Д. (1818-1896) -- немецкий физиолог. Автор классических

работ по электрофизиологии.

Гельмгольц и Дюбуа-Реймон являлись лидерами немецкой физико-химической

школы в физиологии, идеи которой оказали большое влияние на молодого Фрейда.

известная смелость, чтобы сказать: да, в некоторых случаях оговорка

имеет смысл (Sinn). Что значит "имеет смысл"? Это значит, что оговорку,

возможно, следует считать полноценным психическим актом, имеющим свою цель,

определенную форму выражения и значение. До сих пор мы все время говорили об

ошибочных действиях, а теперь оказывается, что иногда ошибочное действие

является совершенно правильным, только оно возникло вместо другого

ожидаемого или предполагаемого действия.

Этот действительный смысл ошибочного действия в отдельных случаях

совершенно очевиден и несомненен. Если председатель палаты депутатов в

первых же своих словах закрывает заседание вместо того, чтобы его открыть,

то, зная обстоятельства, в которых произошла оговорка, мы склонны считать

это ошибочное действие не лишенным смысла. Он не ожидает от заседания ничего

хорошего и рад был бы сразу его закрыть. Показать этот смысл, т.е.

истолковать эту оговорку, не составляет никакого труда. Или если одна дама с

кажущимся одобрением говорит другой: Diesen reizenden neuen Hut haben Sie

sich wohl selbst aufgepatz?. [Эту прелестную новую шляпу Вы, вероятно, сами

обделали? -- вместо aufgeputzt -- отделали], то никакая научность в мире не

помешает нам услышать в этой оговорке выражение: Dieser Hut ist eine

Patzerei [Эта шляпа безнадежно испорчена]. Или если известная своей

энергичностью дама рассказывает: "Мой муж спросил доктора, какой диеты ему

придерживаться, на это доктор ответил -- ему не нужна никакая диета, он

может есть и пить все, что я хочу", то ведь за этой оговоркой стоит ясно

выраженная последовательная программа поведения.

Уважаемые дамы и господа, если выяснилось, что не только некоторые

оговорки и ошибочные действия

имеют смысл, но и их значительное большинство, то, несомненно, этот

смысл ошибочных действий, о котором до сих пор никто не говорил, и станет

для нас наиболее интересным, а все остальные точки зрения по праву отойдут

на задний план. Мы можем оставить физиологические и психофизиологические

процессы и посвятить себя чисто психологическим исследованиям о смысле, т.

е. значении и намерениях ошибочных действий. И в связи с этим мы не упустим

возможности привлечь более широкий материал для проверки этих предположений.

Но прежде чем мы выполним это намерение, я просил бы вас последовать по

другому пути. Часто случается, что поэт пользуется оговоркой или другим

ошибочным действием как выразительным средством. Этот факт сам по себе

должен нам доказать, что он считает ошибочное действие, например оговорку,

чем-то осмысленным, потому что ведь он делает ее намеренно. Конечно, это

происходит не так, что свою случайно сделанную описку поэт оставляет затем

своему персонажу в качестве оговорки. Он хочет нам что-то объяснить

оговоркой, и мы должны поразмыслить, что это может означать: хочет ли он

намекнуть, будто известное лицо рассеянно или устало, или его ждет приступ

мигрени. Конечно, не следует преувеличивать того, что поэт всегда

употребляет оговорку как имеющую определенный смысл. В действительности она

могла быть бессмысленной психической случайностью и только в крайне редких

случаях иметь смысл, но поэт вправе придать ей смысл, чтобы использовать его

для своих целей. И поэтому нас бы не удивило, если бы от поэта мы узнали об

оговорке больше, чем от филолога и психиатра.

Пример оговорки мы находим в Валленштейне (Пикколомини, 1-й акт, 5-е

явление). Макс Пикколомини в предыдущей сцене страстно выступает на стороне

герцога и мечтает о благах мира, раскрывшихся перед ним, когда он

сопровождал дочь Валленштейна в лагерь. Его отец и посланник двора

Квестенберг в полном недоумении. А дальше в 5-м явлении происходит

следующее:
Квестенберг

Вот до чего дошло!

(Настойчиво и нетерпеливо.)

А мы ему в подобном ослепленье

Позволили уйти, мой друг,

И не зовем его тотчас обратно --

Открыть ему глаза?
Октавио

(опомнившись после глубокого раздумья)

Мне самому

Открыл глаза он шире, чем хотелось.


Квестенберг

Что с вами, друг?


Октавио

Проклятая поездка!


Квестенберг

Как? Что такое?


Октавио

Поскорей! Мне надо

Взглянуть на этот злополучный след

И самому увидеть все. Пойдемте.

(Хочет его увести.)

Квестенберг

Зачем? Куда вы?
Октавио

(все еще торопит его)

К ней!
Квестенберг

К кому?
Октавио

(спохватываясь)

Да к герцогу! Пойдем!


(Перевод Н. Славятинского)
Октавио хотел сказать "к нему", герцогу, но оговорился и выдал словами

"к ней" причину, почему молодой герой мечтает о мире.

О. Ранк (1910а)1 указал на еще более поразительный пример у Шекспира в

Венецианском купце, в знаменитой сцене выбора счастливым возлюбленным одного

из трех ларцов; я, пожалуй, лучше процитирую самого Ранка.

----------------------------------------

1 Ранк О. (1884-1939) -- один из ведущих представителей психоанализа.

Предпринял попытку модифицировать исходную концепцию Фрейда, выдвинув

представление о "травме рождения". Утверждалось, что каждое человеческое

существо страдает от самой главной травмы в своей жизни, нанесенной ему

отделением от тела матери в момент рождения. Стремясь, хотя и напрасно,

преодолеть эту травму, человек бессознательно стремится возвратиться в

материнское чрево. Задача психоанализа усматривалась в том, чтобы избавить

пациента от этой травмы. После некоторых колебаний Фрейд отверг концепцию

Ранка.

"Чрезвычайно тонко художественно мотивированная и технически блестяще



использованная оговорка, которую приводит Фрейд из Валленштейна, доказывает,

что поэты хорошо знают механизм и смысл ошибочных действий и предполагают их

понимание и у слушателя. В Венецианском купце Шекспира (3-й акт, 2-я сцена)

мы находим тому еще один пример. Порция, которая по воле своего отца может

выйти замуж только за того, кто вытянет счастливый жребий, лишь благодаря

счастливой случайности избавляется от немилых ей женихов. Но когда она

находит наконец Бассанио, достойного претендента, который ей нравится, она

боится, как бы и он не вытянул несчастливый жребий. Ей хочется ему сказать,

что и в этом случае он может быть уверен в ее любви, но она связана данной

отцу клятвой. В этой внутренней двойственности она говорит желанному жениху:


Помедлите, день-два хоть подождите

Вы рисковать; ведь если ошибетесь --

Я потеряю вас; так потерпите.

Мне что-то говорит (хоть не любовь),

Что не хочу терять вас; вам же ясно,

Что ненависть не даст подобной мысли.

Но, если вам не все еще понятно

(Хоть девушке пристойней мысль, чем слово), --

Я б месяц-два хотела задержать вас,

Пока рискнете. Я б вас научила,

Как выбрать. Но тогда нарушу клятву.

Нет, ни за что. Итак, возможен промах.

Тогда жалеть я буду, что греха

Не совершила! О, проклятье взорам,

Меня околдовавшим, разделившим!

Две половины у меня: одна

Вся вам принадлежит; другая -- вам.

Мне -- я сказать хотела; значит, вам же, --

Так ваше все!..
(Перевод Т. Щепкиной-Куперник)
Поэт с удивительным психологическим проникновением заставляет Порцию в

оговорке сказать то, на что она хотела только намекнуть, так как она должна

была скрывать, что до исхода выбора она вся его и его любит, и этим искусным

приемом поэт выводит любящего, так же как и сочувствующего ему зрителя, из

состояния мучительной неизвестности, успокаивая насчет исхода выбора".

Обратите внимание на то, как ловко Порция выходит из создавшегося

вследствие ее оговорки противоречия, подтверждая в конце концов правильность

оговорки:


Мне -- я сказать хотела; значит, вам же, --

Так ваше все!..


Так мыслитель, далекий от медицины, иногда может раскрыть смысл

ошибочного действия одним своим замечанием, избавив нас от выслушивания

разъяснений. Вы все, конечно, знаете остроумного сатирика Лихтенберга

(1742-1799),1 о котором Гете сказал: "Там, где у него шутка, может

скрываться проблема. Но ведь благодаря шутке иногда решается проблема". В

своих остроумных сатирических заметках (1853) Лихтенберг пишет: "Он всегда

читал Agamemnon [Агамемнон] вместо angenommen [принято], настолько он

зачитывался Гомером". Вот настоящая теория очитки.

----------------------------------------

1 Лихтенберг Г. К. (1742-1799) -- один из любимых писателей Фрейда. В

работе "Остроумие и его отношение к бессознательному" (1905) Фрейд разбирает

многие из его афоризмов.

В следующий раз мы обсудим, насколько мы можем согласиться с точкой

зрения поэтов на ошибочные действия.


ТРЕТЬЯ ЛЕКЦИЯ


ОШИБОчНЫЕ ДЕЙСТВИџ

(ПРОДОЛЖЕНИЕ)


Уважаемые дамы и господа! В прошлый раз нам пришла в голову мысль

рассматривать ошибочное действие само по себе, безотносительно к нарушенному

им действию, которое предполагали совершить; у нас сложилось впечатление,

будто в отдельных случаях оно выдает свой собственный смысл, и если бы это

подтвердилось еще в большем числе случаев, то этот смысл был бы для нас

интереснее, чем исследование условий, при которых возникает ошибочное

действие.

Договоримся еще раз о том, что мы понимаем под "смыслом" (Sinn)

какого-то психического процесса не что иное, как намерение, которому он

служит, и его место в ряду других психических проявлений. В большинстве

наших исследований слово "смысл" мы можем заменить словом "намерение"

(Absicht), "тенденция" (Tendenz). Однако не является ли самообманом или

поэтической вольностью с нашей стороны, что мы усматриваем в ошибочном

действии намерение?

Будем же по-прежнему заниматься оговорками и рассмотрим большее

количество наблюдений. Мы увидим, что в целом ряде случаев намерение, смысл

оговорки совершенно очевиден. Это прежде всего те случаи, когда говорится

противоположное тому, что намеревались сказать. Президент в речи на открытии

заседания говорит: "Объявляю заседание закрытым". Смысл и намерение его

ошибки в том, что он хочет закрыть заседание. Так и хочется процитировать:

"Да ведь он сам об этом говорит"; остается только поймать его на слове. Не

возражайте мне, что это невозможно, ведь председатель, как мы знаем, хотел

не закрыть, а открыть заседание, и он сам подтвердит это, а его мнение

является для нас высшей инстанцией. При этом вы забываете, что мы условились

рассматривать ошибочное действие само по себе; о его отношении к намерению,

которое из-за него нарушается, мы будем говорить позже. Иначе вы допустите

логическую ошибку и просто устраните проблему, то, что в английском языке

называется begging the question.*

В других случаях, когда при оговорке прямо не высказывается

противоположное утверждение, в ней все же выражается противоположный смысл.

"Я не склонен (вместо неспособен) оценить заслуги своего уважаемого

предшественника". "Geneigt" (склонен) не является противоположным "geeignet"

(способен), однако это явное признание противоречит ситуации, о которой

говорит оратор.


Встречаются случаи, когда оговорка просто прибавляет к смыслу намерения

какой-то второй смысл. Тогда предложение звучит так, как будто оно

представляет собой стяжение, сокращение, сгущение нескольких предложений.

Таково заявление энергичной дамы: он (муж) может есть и пить все, что я

захочу. Ведь она тем самым как бы говорит: он может есть и пить, что он

хочет, но разве он смеет хотеть? Вместо него я хочу. Оговорки часто

производят впечатление таких сокращений. Например, профессор анатомии

----------------------------------------

* Свести вопрос на нет (англ.). -- Прим. пер.

после лекции о носовой полости спрашивает, все ли было понятно

слушателям, и, получив утвердительный ответ, продолжает: "Сомневаюсь, потому

что даже в городе с миллионным населением людей, понимающих анатомию носовой

полости, можно сосчитать по одному пальцу, простите, по пальцам одной руки".

Это сокращение имеет свой смысл: есть только один человек, который это

понимает.

Данной группе случаев, в которых ошибочные действия сами указывают на

свой смысл, противостоят другие, в которых оговорки не имеют явного смысла и

как бы противоречат нашим предположениям. Если кто-то при оговорке коверкает

имя собственное или произносит неупотребительный набор звуков, то уже из-за

таких часто встречающихся случаев вопрос об осмысленности ошибочных действий

как будто может быть решен отрицательно. И лишь при ближайшем рассмотрении

этих примеров обнаруживается, что в этих случаях тоже возможно понимание

искажений, а разница между этими неясными и вышеописанными очевидными

случаями не так уж велика.

Одного господина спросили о состоянии здоровья его лошади, он ответил:

Ja, das drдut. Das dauert vielleicht noch einen Monat [Да, это продлится,

вероятно, еще месяц; но вместо слова "продлится" -- dauert -- вначале было

сказано странное "drдut"]. На вопрос, что он этим хотел сказать, он,

подумав, ответил: Das ist eine traurige Geschichte [Это печальная история].

Из столкновения слов "dauert" [дауерт] и "traurige" [трауриге] получилось

"драут" (Meringer, Mayer, 1895).

Другой рассказывает о происшествиях, которые он осуждает, и продолжает:

Dann aber sind die Tatsachen zum Vorschwein [форшвайн] gekommen. [И тогда

обнаружились факты; но в слово Vorschein -- элемент выражения "обнаружились"

-- вставлена лишняя буква w]. На расспросы рассказчик ответил, что он

считает эти факты свинством -- Schweinerei. Два слова -- Vorschein [форшайн]

и Schweinerei [швайнерай] -- вместе образовали странное "форшвайн"

(Мерингер, Майер). Вспомним случай, когда молодой человек хотел begleitdigen

даму. Мы имели смелость разделить эту словесную конструкцию на begleiten

[проводить] и beleidigen [оскорбить] и были уверены в таком толковании, не

требуя тому подтверждения. Из данных примеров вам понятно, что и такие

неясные случаи оговорок можно объяснить столкновением, интерференцией двух

различных намерений1. Разница состоит в том, что в первом случае одно

намерение полностью замещается (субституируется) другим, и тогда возникают

оговорки с противоположным смыслом, в другом случае намерение только

искажается или модифицируется, так что образуются комбинации, которые

кажутся более или менее осмысленными.

Теперь мы, кажется, объяснили значительное число оговорок. Если мы

будем твердо придерживаться нашего подхода, то сможем понять и другие бывшие

до сих пор загадочными оговорки. Например, вряд ли можно предположить, что

при искажении имен всегда имеет место конкуренция между двумя похожими, но

разными именами. Нетрудно, впрочем, угадать и другую тенденцию. Ведь

искажение имени часто происходит не только в оговорках; имя пытаются

произнести неблагозвучно и внести в него что-то унизительное -- это является

своего рода оскорблением, которого культурный человек, хотя и не всегда

охотно,


----------------------------------------

1 Эти положения относительно столкновения намерений как различных

мотивационных векторов поведения ставили важную проблему психологического

конфликта, получившую в дальнейшем разработку в психологии личности и

социальной психологии (в том числе с помощью экспериментальных методов,

значение которых Фрейд отрицал).

старается избегать. Он еще часто позволяет это себе в качестве "шутки",

правда, невысокого свойства. В качестве примера приведу отвратительное

искажение имени президента Французской республики Пуанкаре, которое в

настоящее время переделали в "Швайнкаре". Нетрудно предположить, что и при

оговорке может проявиться намерение оскорбить, как и при искажении имени.

Подобные объяснения, подтверждающие наши представления, напрашиваются и в

случае оговорок с комическим и абсурдным эффектом. "Я прошу Вас отрыгнуть

(вместо чокнуться) за здоровье нашего шефа". Праздничный настрой неожиданно

нарушается словом, вызывающим неприятное представление, и по примеру бранных

и насмешливых речей нетрудно предположить, что именно таким образом

выразилось намерение, противоречащее преувеличенному почтению, что хотели

сказать примерно следующее: "Не верьте этому, все это несерьезно, плевать

мне на этого малого и т. п.". То же самое относится к тем оговоркам, в

которых безобидные слова превращаются в неприличные, как, например, apopos

[по заду] вместо apropos [кстати] или EischeiЯweibchen [~гнусная бабенка]

вместо EiweiЯscheibchen [белковая пластинка] (Мерингер, Майер). Мы знаем

многих людей, которые ради удовольствия намеренно искажают безобидные слова,

превращая их в неприличные; это считается остроумным, и в действительности

часто приходится спрашивать человека, от которого слышишь подобное, пошутил

ли он намеренно или оговорился.

Ну вот мы без особого труда и решили загадку ошибочных действий! Они не

являются случайностями, а представляют собой серьезные психические акты,

имеющие свой смысл, они возникают благодаря взаимодействию, а лучше сказать,

противодействию двух различных намерений. А теперь могу себе представить,

какой град вопросов и сомнений вы готовы на меня

обрушить, и я должен ответить на них и разрешить ваши сомнения, прежде

чем мы порадуемся первому результату нашей работы. Я, конечно, не хочу

подталкивать вас к поспешным выводам. Давайте же подвергнем беспристрастному

анализу все по порядку, одно за другим.

О чем вы хотели бы меня спросить? Считаю ли я, что это объясняет все

случаи оговорок или только определенное их число? Можно ли такое объяснение

перенести и на многие другие виды ошибочных действий: на очитки, описки,

забывание, захватывание вещей "по ошибке" (Vergreifen),* их затеривание и т.

д.? Имеют ли какое-то значение для психической природы ошибочных действий

факторы усталости, возбуждения, рассеянности, нарушения внимания? Можно,

далее, заметить, что из двух конкурирующих намерений одно всегда проявляется

в ошибочном действии, другое же не всегда очевидно. Что же необходимо

сделать, чтобы узнать это скрытое намерение, и, если предположить, что мы

догадались о нем, какие есть доказательства, что наша догадка не только

вероятна, но единственно верна? Может быть, у вас есть еще вопросы? Если

нет, то я продолжу. Напомню вам, что сами по себе ошибочные действия

интересуют нас лишь постольку, поскольку они дают ценный материал, который

изучается психоанализом. Отсюда возникает

----------------------------------------

* Перевод этого слова на русский язык представляет значительные

трудности. Vergreifen означает буквально "ошибка", "ошибочный захват"

какого-либо предмета. Точный перевод слова зависит от контекста. Поэтому в

одном случае мы переводим это слово как "захватывание (по ошибке)", в другом

-- как "действие по ошибке" (не путать с "ошибочным действием" --

Fehlleistung, которое является родовым понятием к Vergreifen), в третьем --

просто как "ошибка" (не путать со словом "Irrtum", которое также переводится

как "ошибка"). -- Прим. ред. перевода.

вопрос: что это за намерения или тенденции, которые мешают проявиться

другим, и каковы взаимоотношения между ними? Мы продолжим нашу работу только

после решения этой проблемы.

Итак, подходит ли наше объяснение для всех случаев оговорок? Я очень

склонен этому верить и именно потому, что когда разбираешь каждый случай

оговорки, такое объяснение находится. Но это еще не доказывает, что нет

оговорок другого характера. Пусть будет так; для нашей теории это

безразлично, так как выводы, которые мы хотим сделать для введения в

психоанализ, останутся в силе даже в том случае, если бы нашему объяснению

поддавалось лишь небольшое количество оговорок, что, впрочем, не так. На

следующий вопрос -- можно ли полученные данные об оговорках распространить

на другие виды ошибочных действий? -- я хотел бы заранее ответить

положительно. Вы сами убедитесь в этом, когда мы перейдем к рассмотрению

примеров описок, захватывания "по ошибке" предметов и т. д. Но по

методическим соображениям я предлагаю отложить эту работу, пока мы

основательнее не разберемся с оговорками.

Вопрос о том, имеют ли для нас значение выдвигаемые другими авторами на

первый план факторы нарушения кровообращения, утомления, возбуждения,

рассеянности и теория расстройства внимания, заслуживает более внимательного

рассмотрения, если мы признаем описанный выше психический механизм оговорки.

Заметьте, мы не оспариваем этих моментов. Психоанализ вообще редко

оспаривает то, что утверждают другие; как правило, он добавляет что-то

новое, правда, часто получается так, что это ранее не замеченное и вновь

добавленное и является как раз существенным. Нами безоговорочно признается

влияние на возникновения оговорки физиологических условий легкого

нездоровья, нарушений кровообращения, состояния истощения, об этом

свидетельствует наш повседневный личный опыт. Но как мало этим объясняется!

Прежде всего, это не обязательные условия для ошибочного действия. Оговорка

возможна при абсолютном здоровье и в нормальном состоянии. Эти соматические

условия могут только облегчить и ускорить проявление своеобразного

психического механизма оговорки. Для объяснения этого отношения я приводил

когда-то сравнение, которое сейчас повторю за неимением лучшего.

Предположим, что я иду темной ночью по безлюдному месту, на меня нападает

грабитель, отнимает часы и кошелек. Так как я не разглядел лица грабителя,

то в ближайшем полицейском участке я заявляю: "Безлюдное место и темнота

только что отняли у меня ценные вещи". На что полицейский комиссар мне может

сказать: "Вы напрасно придерживаетесь чисто механистической точки зрения.

Представим себе дело лучше так: под защитой темноты в безлюдном месте

неизвестный грабитель отнял у вас ценные вещи. Самым важным в вашем случае

является, как мне кажется, то, чтобы мы нашли грабителя. Тогда, может быть,

мы сможем забрать у него похищенное".

Такие психофизиологические условия, как возбуждение, рассеянность,

нарушение внимания дают очень мало для объяснения ошибочных действий. Это

только фразы, ширмы, за которые мы не должны бояться заглянуть. Лучше

спросим, чем вызвано это волнение, особое отвлечение внимания. Влияние

созвучий, сходств слов и употребительных словесных ассоциаций тоже следует

признать важными. Они тоже облегчают появление оговорки, указывая ей пути,

по которым она может пойти. Но если передо мной лежит какой-то путь,

предрешено ли, что я пойду именно по нему? Необходим еще какой-то мотив,

чтобы я


решился на него, и, кроме того, сила, которая бы меня продвигала по

этому пути. Таким образом, как соотношение звуков и слов, так и соматические

условия только способствуют появлению оговорки и не могут ее объяснить.

Подумайте, однако, о том огромном числе случаев, когда речь не нарушается

из-за схожести звучания употребленного слова с другим, из-за

противоположности их значений или употребительности словесных ассоциаций. Мы

могли бы согласиться с философом Вундтом в том, что оговорка появляется,

когда вследствие физического истощения ассоциативные наклонности начинают

преобладать над другими побуждениями в речи. С этим можно было бы легко

согласиться, если бы это не противоречило фактам возникновения оговорки в

случаях, когда отсутствуют либо физические, либо ассоциативные условия для

ее появления1.

Но особенно интересным кажется мне ваш следующий вопрос -- каким

образом можно убедиться в существовании двух соперничающих намерений? Вы и

не подозреваете, к каким серьезным выводам ведет нас этот вопрос. Не правда

ли, одно из двух намерений, а именно нарушенное (gestцrte), обычно не вызы-

----------------------------------------

1 Не отрицая установленных экспериментальной психологией зависимостей

поведенческих актов от ассоциаций (т. е. связи психических явлений,

возникшей благодаря их смежности в пространстве и времени), от

направленности и сосредоточенности внимания, а также от возможного влияния

психофизиологического состояния субъекта в данный момент, Фрейд считал все

эти факты лишь "поверхностными" симптомами, за которыми скрыто мощное

действие реальных мотивационных факторов. Именно последние служат той силой,

которая придает ассоциациям, вниманию и другим феноменам сознания и

поведения определенную направленность.

вает сомнений: человек, совершивший ошибочное действие, знает о нем и

признает его. Сомнения и размышления вызывает второе, нарушающее (stцrende)

намерение. Мы уже слышали, а вы, конечно, не забыли, что в ряде случаев это

намерение тоже достаточно ясно выражено. Оно обнаруживается в эффекте

оговорки, если только взять на себя смелость считать этот эффект

доказательством. Президент, который допускает оговорку с обратным смыслом,

конечно, хочет открыть заседание, но не менее ясно, что он хочет его и

закрыть. Это настолько очевидно, что тут и толковать нечего. А как

догадаться о нарушающем намерении по искажению в тех случаях, когда

нарушающее намерение только искажает первоначальное, не выражая себя

полностью?

В первом ряде случаев это точно так же просто и делается таким же

образом, как и при определении нарушенного намерения. О нем сообщает сам

допустивший оговорку, он сразу может восстановить то, что намеревался

сказать первоначально: "Das draut, nein, das dauert vielleicht noch einen

Monat" [Это драут, нет, это продлится, вероятно, еще месяц]. Искажающее

намерение он тут же выразил, когда его спросили, что он хотел сказать словом

"драут": "Das ist eine traurige Geschichte [Это печальная история]. Во

втором случае, при оговорке "Vorschwein", он сразу же подтверждает, что

хотел сначала сказать: "Das ist Schweinerei" [Это свинство], но сдержался и

выразился по-другому. Искажающее намерение здесь так же легко установить,

как и искаженное. Я намеренно остановился здесь на таких примерах, которые

приводил и толковал не я или кто-нибудь из моих последователей. Однако в

обоих этих примерах для решения проблемы нужен был один небольшой прием.

Надо было спросить говорившего, почему он сделал именно такую оговорку и что

он может о ней сказать. В противном случае, не желая ее объяснять, он прошел

бы мимо нее. На поставленный же вопрос он дал первое пришедшее ему в голову

объяснение. А теперь вы видите, что этот прием и его результат и есть

психоанализ и образец любого психоаналитического исследования, которым мы

займемся впоследствии.

Не слишком ли я недоверчив, полагая, что в тот самый момент, когда у

вас только складывается представление о психоанализе, против него же

поднимается и протест? Не возникает ли у вас желания возразить мне, что

сведения, полученные от человека, допустившего оговорку, не вполне

доказательны? Отвечая на вопросы, он, конечно, старался, полагаете вы,

объяснить свою оговорку, вот и сказал первое, что пришло ему в голову и

показалось хоть сколь-нибудь пригодным для объяснения. Но это еще не

доказательство того, что оговорка возникла именно таким образом. Конечно,

могло быть и так, но с таким же успехом и иначе. Ему в голову могло прийти и

другое объяснение, такое же подходящее, а может быть, даже лучшее.

Удивительно, как мало у вас, в сущности, уважения к психическому факту!

Представьте себе, что кто-то произвел химический анализ вещества и обнаружил

в его составе другое, весом в столько-то миллиграммов. Данный вес дает

возможность сделать определенные выводы. А теперь представьте, что какому-то

химику пришло в голову усомниться в этих выводах, мотивируя это тем, что

выделенное вещество могло иметь и другой вес. Каждый считается с фактом, что

вес именно такой, а не другой, и уверенно строит на этом дальнейшие выводы.

Если же налицо психический факт, когда человеку приходит в голову

определенная мысль, вы с этим почему-то не считаетесь и говорите, что ему

могла прийти в голову и другая мысль! У вас есть иллюзия личной психической

свободы, и вы не хотите от нее отказаться. Мне очень жаль, но в этом я самым

серьезным образом расхожусь с вами во мнениях.

Теперь вы не станете больше возражать, но только до тех пор, пока не

найдете другого противоречия. Вы продолжите: мы понимаем, что особенность

техники психоанализа состоит в том, чтобы заставить человека самого решить

свои проблемы. Возьмем другой пример: оратор приглашает собравшихся

чокнуться (отрыгнуть) за здоровье шефа. По нашим словам, нарушающее

намерение в этом случае -- унизить, оно и не дает оратору выразить почтение.

Но это всего лишь наше толкование, основанное на наблюдениях за пределами

оговорки. Если мы в этом случае будем расспрашивать оговорившегося, он не

подтвердит, что намеревался нанести оскорбление, более того, он будет

энергично это отрицать. Почему же мы все же не отказываемся от нашего

недоказуемого толкования и после такого четкого возражения?

Да, на этот раз вы нашли серьезный аргумент. Я представляю себе

незнакомого оратора, возможно, ассистента того шефа, а возможно, уже

приват-доцента, молодого человека с блестящим будущим. Я настойчиво стану

его выспрашивать, не чувствовал ли он при чествовании шефа противоположного

намерения? Но вот я и попался. Терпение его истощается, и он вдруг

набрасывается на меня: "Кончайте вы свои расспросы, иначе я не поручусь за

себя. Своими подозрениями вы портите мне всю карьеру. Я просто оговорился,

сказал aufstoЯen вместо anstoЯen, потому что в этом предложении уже два раза

употребил "auf". У Мерингера такая оговорка называется отзвуком, и нечего

тут толковать вкривь и вкось. Вы меня поняли? Хватит". Гм, какая

удивительная реакция; весьма энергичное отрицание. С молодым человеком

ничего не поделаешь, но я про себя думаю, что его выдает

сильная личная заинтересованность в том, чтобы его ошибочному действию

не придавали смысла. Может быть, и вам покажется, что неправильно с его

стороны вести себя так грубо во время чисто теоретического обследования, но,

в конце концов, подумаете вы, он сам должен знать, что он хотел сказать, а

чего нет. Должен ли? Пожалуй, это еще вопрос.

Ну, теперь вы точно считаете, что я у вас в руках. Так вот какова ваша

техника исследования, я слышу, говорите вы. Если сделавший оговорку говорит

о ней то, что вам подходит, то вы оставляете за ним право последней решающей

инстанции. "Он ведь сам это сказал!" Если же то, что он говорит, вам не

годится, вы тут же заявляете: нечего с ним считаться, ему нельзя верить.

Все это так. Я могу привести вам аналогичный случай, где дело обстоит

столь же невероятно. Если обвиняемый признается судье в своем проступке,

судья верит его признанию; но если обвиняемый отрицает свою вину, судья не

верит ему. Если бы было по-другому, то не было бы правосудия, а вы ведь

признаете эту систему, несмотря на имеющиеся в ней недостатки.

Да, но разве вы судья, а сделавший оговорку подсудимый? Разве оговорка

-- преступление?

Может быть, и не следует отказываться от этого сравнения. Но посмотрите

только, к каким серьезным разногласиям мы пришли, углубившись в такую,

казалось бы, невинную проблему, как ошибочные действия. Пока мы еще не в

состоянии сгладить все эти противоречия. Я все-таки предлагаю временно

сохранить сравнение с судьей и подсудимым. Согласитесь, что смысл ошибочного

действия не вызывает сомнения, если анализируемый сам признает его. Зато и я

должен согласиться с вами, что нельзя представить прямого доказательства

предполагаемого смысла ошибочного действия, если анализируемый отказывается

сообщить какие-либо сведения или же он просто отсутствует. В таких случаях

так же, как и в судопроизводстве, прибегают к косвенным уликам, которые

позволяют сделать более или менее вероятное заключение. На основании

косвенных улик суд иногда признает подсудимого виновным. У нас нет такой

необходимости, но и нам не следует отказываться от использования таких улик.

Было бы ошибкой предполагать, что наука состоит только из строго доказанных

положений, да и неправильно от нее этого требовать. Такие требования к науке

может предъявлять только тот, кто ищет авторитетов и ощущает потребность

заменить свой религиозный катехизис на другой, хотя бы и научный. Наука

насчитывает в своем катехизисе мало аподиктических положений, в ней больше

утверждений, имеющих определенную степень вероятности. Признаком научного

мышления как раз и является способность довольствоваться лишь приближением к

истине и продолжать творческую работу, несмотря на отсутствие окончательных

подтверждений.

На что же нам опереться в своем толковании, где найти косвенные улики,

если показания анализируемого не раскрывают смысла ошибочного действия? В

разных местах. Сначала будем исходить из аналогии с явлениями, не связанными

с ошибочными действиями, например, когда мы утверждаем, что искажение имен

при оговорке имеет тот же унижающий смысл, как и при намеренном коверканий

имени. Далее мы будем исходить из психической ситуации, в которой

совершается ошибочное действие, из знания характера человека, совершившего

ошибочное действие, из тех впечатлений, которые он получил до ошибочного

действия, возможно, что именно на них он и реагировал этим ошибочным

действием. Обычно мы толкуем ошибочное действие, исходя из общих

соображений,

и высказываем сначала только предположение, гипотезу для толкования, а

затем, исследуя психическую ситуацию допустившего ошибку, находим ему

подтверждение. Иногда приходится ждать событий, как бы предсказанных

ошибочным действием, чтобы найти подтверждение нашему предположению.

Если я ограничусь одной только областью оговорок, я едва ли сумею столь

же легко найти нужные доказательства, хотя и здесь есть отдельные

впечатляющие примеры. Молодой человек, который хотел бы begleitdigen даму,

наверняка робкий; даму, муж которой ест и пьет то, что она хочет, я знаю как

одну из тех энергичных женщин, которые умеют командовать всем в доме. Или

возьмем такой пример: на общем собрании "Конкордии" молодой член этого

общества произносит горячую оппозиционную речь, во время которой он

обращается к членам правления, называя их "VorscAssmitglieder" [члены

ссуды], словом, которое может получиться из слияния слов Vorstand

[правление] и AusschuЯ [комиссия]. Мы предполагаем, что у него возникло

нарушающее намерение, противоречащее его оппозиционным высказываниям и

которое могло быть связано со ссудой. Действительно, вскоре мы узнаем, что

оратор постоянно нуждался в деньгах и незадолго до того подал прошение о

ссуде. Нарушающее намерение действительно могло выразиться в такой мысли:

сдержись в своей оппозиции, это ведь люди, которые разрешат тебе выдачу

ссуды.

Я смогу привести вам целый ряд таких уличающих доказательств, когда



перейду к другим ошибочным действиям.

Если кто-то забывает хорошо известное ему имя и с трудом его

запоминает, то можно предположить, что против носителя этого имени он что-то

имеет и не хочет о нем думать. Рассмотрим психическую ситуацию,

в которой происходит это ошибочное действие. "Господин У был безнадежно

влюблен в даму, которая вскоре выходит замуж за господина X. Хотя господин У

давно знает господина Х и даже имеет с ним деловые связи, он все время

забывает его фамилию и всякий раз, когда должен писать ему по делу,

справляется о его фамилии у других".* Очевидно, господин У не хочет ничего

знать о счастливом сопернике. "И думать о нем не хочу".

Или другой пример: дама справляется у врача о здоровье общей знакомой,

называя ее по девичьей фамилии. Ее фамилию по мужу она забыла. Затем она

признается, что очень недовольна этим замужеством и не выносит мужа своей

подруги.**

Мы еще вернемся к забыванию имен и обсудим это с разных сторон, сейчас

же нас интересует преимущественно психическая ситуация, в которой происходит

забывание.

Забывание намерений в общем можно объяснить потоком противоположных

намерений, которые не позволяют выполнить первоначальное намерение. Так

думаем не только мы, занимающиеся психоанализом, это общепринятое мнение

людей, которые придерживаются его в жизни, но почему-то отрицают в теории.

Покровитель, извиняющийся перед просителем за то, что забыл выполнить его

просьбу, едва ли будет оправдан в его глазах. Проситель сразу же подумает:

ему ведь совершенно все равно; хотя он обещал, он ничего не сделал. И в

жизни забывание тоже считается в известном отношении предосудительным,

различий между житейской и психоаналитической точкой зрения на эти ошибочные

действия, по-видимому, нет. Представьте себе хозяйку, которая встречает

гостя слова-

----------------------------------------

* По К. Г. Юнгу (1907, 52).

** По А. А. Бриллу (1912, 191).

ми: "Как, вы пришли сегодня? А я и забыла, что пригласила вас на

сегодня". Или молодого человека, который признался бы возлюбленной, что он

забыл о назначенном свидании. Конечно, он в этом не признается, а скорее

придумает самые невероятные обстоятельства, которые не позволили ему прийти

на свидание и даже не дали возможности предупредить об этом. На военной

службе, как все знают и считают справедливым, забычивость не является

оправданием и не освобождает от наказания. Здесь почему-то все согласны, что

определенное ошибочное действие имеет смысл, причем все знают какой. Почему

же нельзя быть до конца последовательным и не признать, что и к другим

ошибочным действиям должно быть такое же отношение? Напрашивается

естественный ответ.

Если смысл этого забывания намерений столь очевиден даже для

неспециалиста, то вы не будете удивляться тому, что и писатели используют

это ошибочное действие в том же смысле. Кто из вас читал или видел пьесу Б.

Шоу Цезарь и Клеопатра, тот помнит, что в последней сцене перед отъездом

Цезаря преследует мысль, будто он намеревался что-то сделать, о чем теперь

забыл. В конце концов оказывается, что он забыл попрощаться с Клеопатрой.

Этой маленькой сценой писатель хочет приписать великому Цезарю преимущество,

которым он не обладал и к которому совсем не стремился. Из исторических

источников вы можете узнать, что Цезарь заставил Клеопатру последовать за

ним в Рим, и она жила там с маленьким Цезарионом, пока Цезарь не был убит,

после чего ей пришлось бежать из города.

Случаи забывания намерений в общем настолько ясны, что мало подходят

для нашей цели получить косвенные улики для объяснения смысла ошибочного

действия из психической ситуации. Поэтому обратимся к особенно многозначным

и малопонятным ошибочным действиям -- к затериванию и запрятыванию вещей.

Вам, конечно, покажется невероятным, что в затеривании, которое мы часто

воспринимаем как досадную случайность, участвует какое-то наше намерение. Но

можно привести множество наблюдений вроде следующего. Молодой человек

потерял дорогой для него карандаш. За день до этого он получил письмо от

шурина, которое заканчивалось словами: "У меня нет желания потворствовать

твоему легкомыслию и лени".* Карандаш был подарком этого шурина. Без такого

совпадения мы, конечно, не могли бы утверждать, что в затеривании карандаша

участвует намерение избавиться от вещи. Аналогичные случаи очень часты.

Затериваются предметы, когда поссоришься с тем, кто их дал и о ком неприятно

вспоминать, или когда сами вещи перестают нравиться и ищешь предлога

заменить их другими, лучшими. Проявлением такого же намерения по отношению к

предмету выступает и то, что его роняют, разбивают, ломают. Можно ли считать

случайностью, что как раз накануне своего дня рождения школьник теряет,

портит, ломает нужные ему вещи, например ранец или карманные часы?

Тот, кто пережил много неприятного из-за того, что не мог найти вещь,

которую сам же куда-то заложил, вряд ли поверит, что он сделал это

намеренно. И все-таки нередки случаи, когда обстоятельства, сопровождающие

запрятывание, свидетельствуют о намерении избавиться от предмета на короткое

или долгое время. Вот лучший пример такого рода.

Молодой человек рассказывает мне: "Несколько лет тому назад у меня были

семейные неурядицы, я считал свою жену слишком холодной, и, хотя я признавал

ее прекрасные качества, мы жили без нежных чувств друг к другу. Однажды она

подарила мне кни-

----------------------------------------

* По Б. Даттнеру.

гу, которую купила во время прогулки и считала интересной для меня. Я

поблагодарил за зтот знак "внимания", обещал прочесть книгу, спрятал ее и не

мог потом найти. Так прошли месяцы, иногда я вспоминал об исчезнувшей книге

и напрасно пытался найти ее. Полгода спустя заболела моя любимая мать,

которая жила отдельно от нас. Моя жена уехала, чтобы ухаживать за свекровью.

Состояние больной было тяжелое, жена показала себя с самой лучшей стороны.

Однажды вечером, охваченный благодарными чувствами к жене, я вернулся домой,

открыл без определенного намерения, но как бы с сомнамбулической

уверенностью определенный ящик письменного стола и сверху нашел давно

исчезнувшую запрятанную книгу". Исчезла причина, и пропажа нашлась.

Уважаемые дамы и господа! Я мог бы продолжить этот ряд примеров. Но я

не буду этого делать. В моей книге "Психопатология обыденной жизни" (впервые

вышла в 1901 г.) вы найдете богатый материал для изучения ошибочных

действий.* Все эти примеры свидетельствуют об одном, а именно о том, что

ошибочные действия имеют свой смысл, и показывают, как этот смысл можно

узнать или подтвердить по сопутствующим обстоятельствам. Сегодня я буду

краток, поскольку мы должны при изучении этих явлений получить необходимые

сведения для подготовки к психоанализу. Я намерен остановиться только на



двух группах ошибочных действий, повторяющихся и комбинированных, и на

подтверждении нашего толкования последующими событиями.

Повторяющиеся и комбинированные ошибочные действия являются своего рода

вершиной этого вида действий. Если бы нам пришлось доказывать, что

----------------------------------------

* Также в сочинениях А. Медера (1906-1908), А. А. Брилла (1912), Э.

Джонса (1911), И. Штерне (1916) и др.

ошибочные действия имеют смысл, мы бы именно ими и ограничились, так

как их смысл очевиден даже ограниченному уму и самому придирчивому критику.

Повторяемость проявлений обнаруживает устойчивость, которую почти никогда

нельзя приписать случайности, но можно объяснить преднамеренностью. Наконец,

замена отдельных видов ошибочных действий друг другом свидетельствует о том,

что самым важным и существенным в ошибочном действии является не форма или

средства, которыми оно пользуется, а намерение, которому оно служит и

которое должно быть реализовано самыми различными путями. Хочу привести вам

пример повторяющегося забывания. Э. Джонс (1911, 483) рассказывает, что

однажды по неизвестным причинам в течение нескольких дней он забывал письмо

на письменном столе. Наконец решился его отправить, но получил от "Dead

letter office" обратно, так как забыл написать адрес. Написав адрес, он

принес письмо на почту, но оказалось, что забыл наклеить марку. Тут уж он

был вынужден признать, что вообще не хотел отправлять это письмо.

В другом случае захватывание вещей "по ошибке" (Vergreifen)

комбинируется с запрятыванием. Одна дама совершает со своим шурином,

известным артистом, путешествие в Рим. Ему оказывается самый торжественный

прием живущими в Риме немцами, и среди прочего он получает в подарок золотую

античную медаль. Дама была задета тем, что шурин не может оценить прекрасную

вещь по достоинству. После того как ее сменила сестра и она вернулась домой,

распаковывая вещи, она обнаружила, что взяла медаль с собой, сама не зная

как. Она тут же написала об этом шурину и заверила его, что на следующий же

день отправит нечаянно попавшую к ней медаль в Рим. Но на следующий день

медаль была куда-то так запрятана, что ее нельзя было найти и отправить, и

тогда

дама начала догадываться, что значит ее "рассеянность", -- просто ей



хотелось оставить медаль у себя.*

Я уже приводил вам пример комбинации забывания с ошибкой (Irrtum),

когда кто-то сначала забывает о свидании, а потом с твердым намерением не

забыть о нем является не к условленному часу, а в другое время. Совершенно

аналогичный случай из собственной жизни рассказывал мне мой друг, который

занимался не только наукой, но и литературой. "Несколько лет тому назад я

согласился вступить в комиссию одного литературного общества, предполагая,

что оно поможет мне поставить мою драму. Каждую пятницу я появлялся на

заседании, хотя и без особого интереса. Несколько месяцев тому назад я

получил уведомление о постановке моей пьесы в театре в Ф. и с тех пор я

постоянно забываю о заседаниях этого общества. Когда я прочитал Вашу книгу

об этих явлениях, мне стало стыдно моей забывчивости, я упрекал себя, что

это подлость -- не являться на заседания после того, как люди перестали быть

нужны, и решил ни в коем случае не забыть про ближайшую пятницу. Я все время

напоминал себе об этом намерении, пока, наконец, не выполнил его и не

очутился перед дверью зала заседаний. Но, к моему удивлению, она оказалась

закрытой, а заседание завершенным, потому что я ошибся в дне: была уже

суббота!"

Весьма соблазнительно собирать подобные наблюдения, но нужно идти

дальше. Я хочу показать вам примеры, в которых наше толкование

подтверждается в будущем.

Основной характерной особенностью этих случаев является то, что

настоящая психическая ситуация нам неизвестна или недоступна нашему анализу.

Тогда наше толкование приобретает характер только пред-

----------------------------------------

* По Р. Рейтлеру.

положения, которому мы и сами не хотим придавать большого значения. Но

позднее происходят события, показывающие, насколько справедливо было наше

первоначальное толкование. Как-то раз я был в гостях у новобрачных и слышал,

как молодая жена со смехом рассказывала о недавно происшедшем с ней случае:

на следующий день после возвращения из свадебного путешествия она пригласила

свою незамужнюю сестру, чтобы пойти с ней, как и раньше, за покупками, в то

время как муж ушел по своим делам. Вдруг на другой стороне улицы она

замечает мужчину и, подталкивая сестру, говорит: "Смотри, вон идет господин

Л.". Она забыла, что этот господин уже несколько недель был ее мужем. Мне

стало не по себе от такого рассказа, но я не решился сделать должный вывод.

Я вспомнил этот маленький эпизод спустя годы, после того как этот брак

закончился самым печальным образом.

А. Медер рассказывает об одной даме, которая за день до свадьбы забыла

померить свадебное платье и, к ужасу своей модистки, вспомнила об этом

только поздно вечером. Он приводит этот пример забывания в связи с тем, что

вскоре после этого она развелась со своим мужем. Я знаю одну теперь уже

разведенную даму, которая, управляя своим состоянием, часто подписывала

документы своей девичьей фамилией за несколько лет до того, как она ее

действительно приняла. Я знаю других женщин, потерявших обручальное кольцо

во время свадебного путешествия, и знаю также, что их супружеская жизнь

придала этой случайности свой смысл. А вот яркий пример с более приятным

исходом. Об одном известном немецком химике рассказывают, что его брак не

состоялся потому, что он забыл о часе венчания и вместо церкви пошел в

лабораторию. Он был так умен, что ограничился этой одной попыткой и умер

холостяком в глубокой старости.

Может быть, вам тоже пришло в голову, что в этих примерах ошибочные

действия играют роль какого-то знака или предзнаменования древних. И

действительно, часть этих знаков была не чем иным, как ошибочным действием,

когда, например, кто-то спотыкался или падал. Другая же часть носила

характер объективного события, а не субъективного деяния. Но вы не поверите,

как трудно иногда в каждом конкретном случае определить, к какой группе его

отнести. Деяние так часто умеет маскироваться под пассивное переживание.

Каждый из нас, оглядываясь на долгий жизненный путь, может, вероятно,

сказать, что он избежал бы многих разочарований и болезненных потрясений,

если бы нашел в себе смелость толковать мелкие ошибочные действия в общении

с людьми как предзнаменование и оценивать их как знак еще скрытых намерений.

Чаще всего на это не отваживаются: возникает впечатление, что снова

становишься суеверным -- теперь уже окольным путем, через науку. Но ведь не

все предзнаменования сбываются, а из нашей теории вы поймете, что не все они

и должны сбываться.





следующая страница >>