В. П. Макаренко проблема общего зла: расплата за непоследовательность Москва Вузовская книга - pismo.netnado.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Лубский А. В. Легитимность политической власти как методологическая... 2 471.44kb.
По ту сторону добра и зла 11 2399.1kb.
Книга 1-я "Бог был инопланетянином"; книга 2-я "Моисея вели ангелы"; 1 8.15kb.
Методические рекомендации по курсу «История России с древнейших времен... 1 190.84kb.
Книга «Неосоциализм. Третья Всемирная Теория» основывается на книга М. 6 765.85kb.
Россия на перепутье. Онтология добра и зла 1 204.97kb.
Реферат тема: Проблема ухода персонала Проверила: Зеленова О. 1 136.35kb.
Краткий очерк истории и теории москва 1998 23 6317.81kb.
Постановление Об установлении на территории Ленинградской области... 1 52.26kb.
Собрание сочинений Марбургское издание, сканированные тома 2 936.88kb.
Криницына Елена, рггу, Москва Книга о знаменитых мужах святого Ильдефонса... 1 16.68kb.
Тимошенко Евг., 214 гр д/о 1 60.08kb.
Урок литературы «Война глазами детей» 1 78.68kb.
В. П. Макаренко проблема общего зла: расплата за непоследовательность Москва Вузовская - страница №1/4

В. П. МАКАРЕНКО

ПРОБЛЕМА ОБЩЕГО ЗЛА:

расплата за непоследовательность

Москва

Вузовская книга

2000

ББК 60.55 M 69



Макаренко В.П. Проблема общего зла: расплата за непоследо­вательность. - М.: Вузовская книга, 2000. - 96 с. ISBN 5-89522-10I-7

В книге анализируются узловые пункты концепции А. Хиршмана — одного из главных представителей «исторической школы» в социологии, экономической теории, политологии, теории организации и управления. Эвристический потенциал теории «неожиданных последствий» будет ин­тересен для студентов и специалистов всех гуманитарных дисциплин.

© Макаренко В.П., 1999
ISBN 5-89522-I01-7 ©«Вузовская книга», оформление, 2000

Предисловие

После распада СССР и краха «мировой системы социализма» генезис, функцгонирование и перспективы капитализма опять стали главной темой политических дебатов и академических дис­куссий. В частности, теоретико-социологические аспекты про­блемы обсуждались на одном из «круглых столов» журнала «Со­циологические исследования»1. Дискуссия сконцентрировалась вокруг доклада Ю.Н. Давыдова. Его позиция могла быть сведена к следующим основным положениям.

По мнению коллеги, генезис термина «капитализм» связан со взглядами мелкобуржуазных социологов середины прошлого века. Он означал определенную экономическую систему. Тогда как в марксизме «капитализм» никогда не был экономическим понятием, а мировоззренческой категорией. Эта категория на протяжении второй половины XIX в. отождествлялась с поняти­ем «современность». Причем, такое отождествление было ти­пично как для радикалов (социалистов и коммунистов), так и для либералов. Ю.Н. Давыдов полагает, что взгляды либералов более продуктивны в теоретическом отношении. Например, М. Вебер был национал-либералом по своим политическим ори-ентациям. И на рубеже XIX-XX вв. он предложил разделить ка­питализм на «архаичный» и «современный». Только второй из указанных идеальных типов капитализма связан с генезисом множества факторов, определивших культурно-историческую уникальность европейского капитализма.

Различие между указанными типами капитализма сущест­вовало на протяжении двух третей XX в. Однако в 1970-е гг. сно­ва произошло отождествление капитализма и современности. Понятие капитализма опять выполняет мировоззренческую роль. Ю.Н.Давыдов с этой тенденцией не согласен. Со ссыл­кой на труды Ф. Броделя он трактует нынешний европейский ка­питализм как «паразитический нарост» на отношениях обмена. Эта болезнь присуща капитализму в той степени, в которой нарушаются правила эквивалентного обмена. В Европе давно



3

существуют слои «честных капиталистов» и «мошеннических ути­лизаторов». Последние всегда «деформировали» позитивные ре­зультаты спонтанного развития рыночной экономики.

Ю.Н.Давыдов считает, что руководство России при выра­ботке программы социально-экономических преобразований за­имствовало опыт европейских мошенников. В результате в стране сегодня господствует дикий, разбойничий, авантюрис­тический, торгово-ростовшический капитализм. В нем можно обнаружить все признаки «архаичного» капитализма. Поэтому для оценки ситуации в современной России Веберрвская кон­цепция капитализма более продуктивна, нежели взгляды Марк­са и современных левых теоретиков.

Позиция Ю.Н.Давыдова изложена в многочисленных публи­кациях. За последние годы она стала популярной не только в социальной науке, но и в публицистике. Кстати, все участни­ки «круглого стола» поддержали идею о «современном» или «нормальном» капитализме. Правда, из нее следуют противоре­чивые выводы.

С одной стороны, в России никогда не было и нет до сих пор «нормального» капитализма. К тому же все участники дис­куссии согласны с тем, что заимствованные на Западе «образ­цы» социально-экономического развития никогда ни к чему хо­рошему не приводили. С другой стороны, в современном мире вмешательство государства в экономику является «нормой». А Россия здесь издавна чемпион...

Короче говоря, точка зрения Ю.Н.Давыдова порождает больше вопросов, чем предлагает ответов и аргументов. Но в этой небольшой книжке я не буду даже пытаться их системати­зировать. Меня интересует единственный вопрос: существует ли в современной социальной науке концепции, позволяющие дистанцироваться от представления о «нормальном» капи­тализме, с которым могут сравниваться все остальные? Этот вопрос может быть разбит на несколько соподчиненных про­блем: можно ли концепцию М. Вебера считать продуктивной при оценке социально-экономических трансформаций? являют­ся ли интересы и социальные институты, сложившиеся в усло­виях европейского капитализма, наиболее надежной формой таких трансформаций?



4

Глава 1 Реальная проблема и ложная дилемма

В одной из предыдущих статей я уже упоминал теорию нео­жиданных последствий при обсуждении вопроса о связи группо­вых интересов с властно-управленческими процессами1. Однако диапазон указанной теории значительно шире. В частности, Б.Г. Капустин называет «блестящими и глубокими» работы А. Хиршмана, посвященные проблеме становления рыночной экономики2. Но эти работы в социальных науках России оста­ются практически неизвестными. Я попытаюсь восполнить этот пробел.

А. Хиршман развивает свою концепцию в противовес глав­ным направлениям социальной мысли Нового времени. В его трудах обосновано принципиальное положение: ни рыночная, ни централизованная, ни смешанная экономика не являются эффективными средствами решения социальных проблем. Ни один из указанных видов экономики не может считаться образ­цом для подражания.

Однако в массе интеллектуальной продукции, в практичес­кой политике и публицистике господствуют до сих пор противо­положные подходы. Здесь можно напомнить пресловутую поле­мику между «купцами и кавалеристами» (А. Стреляный) или «идеалами и интересами» (А. Нуйкин) в начале «перестройки» в СССР. В сегодняшней России тоже существуют адепты рыноч­ной управляемой сверху, и смешанной экономики. Этот факт свидетельствует о кризисе всей системы социального знания. Социальные науки в целом пока не в состоянии описать губи­тельные последствия развития экономики в любых соци­альных системах — капиталистических, социалистических, сме­шанных. Анализ таких последствий и определяет содержание исследований А. Хиршмана.

Не менее того в современном социальном знании распрост­ранено противопоставление Вебера и Маркса. Оно приобрело статус стереотипа. Действительно, эти мыслители различаются между собой в оценке относительного значения экономических и внешнеэкономических факторов. Но есть и моменты сходства позиций Маркса и Вебера:

- анализ генезиса капитализма и рождения его духа как борь­бы с прежними идеалами и социальными отношениями;



5

- общее убеждение в коренной противоположности между «традицией» и «современностью»; для обоснования данной противоположности Маркс создал теорию общественно-экономических формаций, а Вебер — концепцию идеальных типов экономики, социальной структуры, господства и образов жизни;



  • описание социальных изменений (в том числе генезиса и функционирования капитализма) в категориях рождения новой социальной системы;

  • убеждение в том, что новые этосы или идеологии возника­ют более или менее параллельно процессу упадка прежней сис­темы отношений.

Указанные гносеологические и мировоззренческие установки присущи как Марксу, так и Веберу. В результате ни тот ни дру­гой не обращали внимания на способы воспроизводства старого в новом или рассматривали эту проблему как второстепенную.

А. Хиршман ставит перед социальными знаниями более сложную задачу — выявить и описать процессы становления и из­менения идеологий как длительный эндогенетический процесс, повлиявший на субординацию всех (внешних и внутренних) факторов при генезисе новой социальной системы. Для этого надо установить последовательность взаимопереплетения идей, принадлежащих к совершенно противоположным идеологиям — либеральной, консервативной, социалистической. Речь идет о построении таких теорий экономики, общества, политики, идеологии и культуры, которые были бы свободны от всех (или хотя бы главных) исторических форм, идеалов и институтов, типичных для идеологий Нового времени.

Однако ни одна школа социальной мысли XX в. этого сде­лать не смогла. Нынешнее поколение ученых во всех сферах социальных знаний все еще движется в кильватере духовных вож­дей, создавших главные идеологии современности. А сами вож­ди, обычно, не осознают или равнодушны к проблеме непред­виденных последствий собственной системы взглядов. Если бы такие следствия были известны заранее, — не исключено, что Локк и Бентам отказались бы от либерализма и утилитаризма, Берк и Токвиль — от консерватизма, а Маркс — от социализма.

Почему же такое осознание невозможно по определению? Потому что для всех идеологий Нового времени отношение меж­ду идеями (идеалами) и интересами было и остается по сей день центральной проблемой социального знания и практической по­литики. Акцент на идеи или интересы породил целую гамму те-



6

орий. В любой из них связь между идеями и интересами трак­товалась либо как отношение детерминации (прямой или об­ратной), либо как отношение констелляции. Ни одно из направлений социальной мысли даже не пыталось отбросить дан­ную альтернативу целиком. А ее идейные предпосылки пока еще изучены недостаточно. А. Хиршман прослеживает специфичес­кую «логику» становления данных предпосылок.

*"В докапиталистических обществах был наиболее распростра­нен героический этос (с мотивом и идеалом славы)· Затем его заменил буржуазный этос со всеми добродетелями протестантс­кой этики. В какой же момент времени торгово-промышленная деятельность начала рассматриваться как занятие, достойное че­ловека? Ведь на протяжении более тысячи лет — т.е. в период идейного оформления, институционализации и распространения христианства — в торговле и промышленности видели воплоще­ние пороков в жадности, скупости и жестокости. Затем вдруг тор­гово-промышленной деятельности начали приписывать положи­тельные свойства. Причем, эта модификация не заключалась в упадке традиционных ценностей: «Критика героического этоса нигде не сопровождалась пропагандой нового буржуазного этоса»3. Исторические, психологические и культурные причины столь неожиданного изменения оценок до сих пор являются предметом дискуссии.

С чего же все началось? С попыток создать новую теорию го­сударства. Она должна была усовершенствовать искусство поли­тического управления в рамках существующего порядка. Маки­авелли заложил основы этой теории. Он не пытался создать новый этический кодекс. А предложил рассматривать человека таким, каким он есть на самом деле. Люди руководствуются страстями, а не верой и не разумом. Это порождает бесконеч­ную цепь жестокостей, из которых и состоит человеческая исто­рия. Требования христианской морали, включая угрозу осужде­ния на вечные муки, нисколько не улучшили человеческую природу. Значит, надо найти более эффективные средства для совершенствования людей и управления обществом. Начался интенсивный поиск средств, образующих альтернативу христи­анской морали.

В этом контексте было сформулировано три рецепта:


  • применять насилие;

  • сдерживать страсти путем убеждения;

  • использовать страсти для достижения «общего блага».

7

Эти рецепты были преобразованы в проекты социального развития. Они существуют до сих пор как наиболее распростра­ненные варианты идеологии, социальной теории и политики, порождая бесчисленные комбинации.

Первые два средства были, известны издавна и новизной не обладали. Третье привело к повороту всей ориентации социаль­ной мысли. Да, жадность и своекорыстие — главные человечес­кие страсти, но на их основе может быть построен справедливый социальный порядок. Главный аргумент для доказательства это­го положения сформулировал Мандевиль. Божественное прови­дение использует человеческие страсти для обеспечения общего блага и потому надежды на лучшую жизнь терять не следует!

Первоначально слова «страсти» и «жадность» были нагруже­ны отрицательным смыслом. Постепенная эволюция языка при­вели к тому, что они были заменены нейтральными терминами «польза» и «интерес». Тогда как идея о возможности использо­вания страстей для достижения общего блага стала главным эле­ментом либерализма и парадигмой политической экономики. Если вспомнить Н. Лескова, эта «сиянс-госпожа» сразу стала претендовать на статус «главной» социальной науки.

Одновременно указанная идея повлияла на выработку пред­ставления о закономерном характере социальных процессов. На его основе были созданы гегелевская, марксистская и позитивистская концепции социально-экономических законо­мерностей. Все они восходят к метафоре «хитрость разума». Эта метафора выражала убеждение: хотя люди живут страстями, на самом деле они служат достижению некой высшей общечелове­ческой цели, которая непостижима для индивидуального созна­ния. Метафора «хитрость разума» была введена в социальную философию Вико и Гердером, а окончательную легитимизацию получила в философии истории и философии права Гегеля. Как известно, немецкий ученый колпак положительно оценил стра­сти, поскольку в них непосредственно проявляется и воплоща­ется «хитрость разума»..

Короче говоря, модификация моральной оценки страстей с отрицательной на положительную предшествовала становлению социальной теории. Затем происходила легитимизация страстей как предмета теоретического анализа.

Предполагалось, что все люди руководствуются тремя глав­ными страстями — эгоизмом, жаждой власти и богатства. Эти страсти противостоят как вере (условиям христианского спасе-

8

ния), так и разуму. Они порождают войну, голод и мор — три главных несчастья человеческого рода. Одновременно страсти свирепы по отношению друг н другу. В целях их теоретической легитимизации были обоснованы идеи о взаимопожирании (Ф. Бекон и Спиноза) и равновесии (Юм) страстей: «Мысль об управлении социальным прогрессом посредством продуманного установления одной страсти против другой стала распространен­ным занятием интеллектуалов XVIII века»4.

В XVII в. идея взаимопожирания страстей вытекала из обще­го пессимистического взгляда на человеческую природу и убежде­ния в том, что страсти опасны и деструктивны. В XVIII в. про­изошла полная реабилитация страстей. Она выражала оптимисти­ческие представления (прежде всего французских материалистов) о возможности «улучшения и исправления» человеческой приро­ды. Гельвеций первым снабдил термин «интерес» положитель­ным смыслом. Он обозначил этим термином только те страсти, которым приписывались уравновешивающие функции.

Таким образом, история социальной теории есть процесс пре­вращения моральных оценок в онтологические основы и гносеоло­гические принципы социального знания. Отсюда вытекает тоталь­ная аберрация мышления, которая еще далеко не закончилась.

«Отцы-основатели» США и вожди Французской революции пали первыми жертвами преобразования моральных оценок в политические постулаты. Те и другие начали использовать идею равновесия страстей как идеологические оружие для обоснова­ния и практической реализации принципов разделения власти и социального договора. Американские демократы и французские революционеры полагали, что оба института не задевают чело­веческую природу и являются универсальными свойствами об­щества. На самом деле в основании принципа разделения влас­тей и теории социального договора лежит представление о животной природе человека.

«Примечательно, — пишет А. Хиршман, — что при обосно­вании принципа разделения власти эта идея была переодета в другую одежду. Сравнительно новая мысль о контроле властей путем их взаимного сдерживания и уравновешивания стала убе­дительной благодаря представлению ее в форме общеизвест­ного и общепринятого принципа равновесия страстей»5. Иначе говоря, практика демократического конституционализма и революционного преобразования общества опираются на одни и те же теоретические основания



9

Теория социального договора стала элементом достижения равновесия. Гоббс во всех своих сочинениях лишь один раз со­слался на равновесие страстей. Без этой ссылки он не мог сфор­мулировать теоретическое обоснование государства. Причем та­кого, в котором раз и навсегда решены все проблемы, вытека­ющие из человеческих страстей. Однако большинство либералов и демократов не замечают собственной непоследовательности и применяют указанную стратегию постоянно. Она является ре­зультатом еще одной идеологической аберрации — противопос­тавления интересов и страстей. На этих иллюзиях — разделения власти в социальном договоре — до сих пор держится вся теория и практика демократии и связанная с нею парадигма социальной мысли Нового времени.

Природа указанных иллюзий состоит в том, что интересы начали отождествляться с материальной выгодой и пользой ин­дивидов и групп. Этот смысл до сих пор является главным в повседневной жизни, политическом языке и словаре соци­альных наук. На протяжении XIX—XX вв. выражения «государ­ственные», «классовые», «национальные», «групповые» и тому подобные интересы стали общепринятыми и уже не вызывают никаких возражений. Однако вплоть до XVII в. под интересом понималась совокупность человеческих намерений и связанных с ними размышлений. На протяжении последних 300 лет проис­ходило сужение данного смысла с одновременной универса­лизацией единственного мотива человеческой деятельности — стремления к материальной выгоде и пользе.

В рамках данного процесса А. Хиршман выделяет две тенденции.

Первая восходит к Макиавелли и связана с отождествлением интересов с «государственным разумом» (принципами существо­вания государства): «Эти понятия должны были вести борьбу на два фронта. С одной стороны, в них явно декларировалась неза­висимость от правил и требований христианской морали, обра­зующих основание политической философии до Макиавелли. С другой стороны, они должны были определить рациональную волю, не замутненную страстями и ежеминутными порывами. Именно такая воля становилась для Князя путеводителем»6. Од­нако доктрина Макиавелли ограничивала властвующих лиц ни­чуть не меньше, чем прежняя христианская мораль.

Властвующие обязаны были доказывать, что все их поведе­ние определяется исключительно «высшими государственными



10

соображениями», свободными от личных страстей, произвола, династической политики, комбинаций политической игры и т.п. Но никто из людей, стоящих у кормила власти не собирал­ся меняться в соответствии с доктриной. Поэтому отождествле­ние интересов с «государственным разумом», (принципами существования государства) вскоре обнаружило свою бесплод­ность: «Если традиционные христианские стандарты доброде­тельного поведения были труднодостижимыми, то не менее трудно было определить интерес»7. Тем самым использование понятия интерес для обозначения властвующих лиц и структур государства (класса, нации, группы, вероисповедной общнос­ти и т.д.) становилось крайне размытым и могло обозначать любое случайное содержание. Но этот случайный про­извол теперь выступал в маске необходимости и приобретал «теоретический» статус. Данная традиция существует до сих пор в социальной и политической практике и теории.

Вторая тенденция в истолковании интересов заключалась в отождествлении их с поведением индивидов и социальных групп: «Связь эгоизма и расчета стала квинтэссенцией поведения в со­ответствии с собственным интересом. Она показалась многообе­щающей в дебатах об искусстве управления»*. В начале XVII в. концепция интереса определялась в контексте династической внешней политики. Но под влиянием революции и гражданской войны в Англии эта концепция начала использоваться для иден­тификации проблем внутренней политики. Они определялись отношениями между вероисповедными группами пресвитериан, католиков, квакеров и т.д. После стабилизации политической ситуации и установлении религиозной толерантности под инте­ресом начали понимать стремление «делать деньги». Оно стало эквивалентом всеобщего интереса. А. Смит придал этому поня­тию теоретическое содержание, полагая улучшение благососто­яния главным мотивом поведения людей.

Аналогичный процесс шел во Франции. Здесь исходный смысл интересов определялся вопросом Макиавелли: что требу­ется для роста влияния, власти и богатства государства? По стандартам героического этоса для этого надо иметь честь и сла­ву. Теперь социальный и моральный смысл интересов начал за­меняться материальной выгодой. Первоначально такой мотив поведения был типичен для евреев-ростовщиков. Под влияни­ем данной социально-вероисповедной группы материальные ин­тересы начали считаться универсальным мотивом поведения.



11

Тем более что у большинства простых людей не было никаких иных доказательств достойного существования, кроме матери­ального благополучия.

В результате указанных процессов внимание возникающей социальной теории начало концентрироваться не на поведении властвующих лиц, а на поведении подвластных. Так возник еще один узел для связи социальной науки с произволом властвую­щих элит. Эта традиция тоже сохраняется вплоть до настоящего времени.
12

Глава 2 Интерес как новая парадигма социальной мысли

А. Хиршман показывает, что интеллектуальная история по­нятия интересов парадоксальна: сужение смысла понятия шло параллельно с универсализацией его одной стороны.

Первоначально интерес означал способность рационально­го, расчетливого и дисциплинированного руководства эгоиз­мом, жаждой власти, богатства и противопоставлялся страстям. Тем самым с помощью интереса в поведение людей вводились элементы расчета и предусмотрительности. Но в результате та­кого противопоставления возникло убеждение: одну группу стра­стей (жадность, алчность, скупость, своекорыстие, любовь к деньгам) можно использовать для усмирения других страстей (тщеславия, плотских и властных желаний). Неожиданное след­ствие заключалось в том, что этот смысл интереса соответство­вал традиционным ценностям Отсюда вытекало: люди (чело­веческая природа) не обязаны меняться ни по ре­лигиозным, ни по рационалистическим рецептам.

Следовательно, любые ссылки на любые интересы в после­дующем развитии социальной и политической мысли и практи­ки содержат в себе значительную долю традиционализма и кон­серватизма. Хотя этот момент обычно не осознается ни либеральными, ни социалистическими апологетами интересов.

Так была создана важная интеллектуальная предпосылка для связи илеи равновесия страстей с идеей их неизменности. Теперь эта неизменность выступала под прикрытием интересов. Обе эти идеи восходят к Макиавелли. Но конечный результат заставил бы его перевернуться в гробу: алчность становилась главной и привилегированной страстью, на которую к тому же возлагалась задача обуздывать другие страсти! И этот противоестественный и ядовитый симбиоз приобретал статус «вклада» в искусство уп­равления государством и социальное знание...

Раньше алчность оценивалась отрицательно. Теперь «дела­ние денег» было названо интересом. А само понятие интереса стало претендовать на оценочную нейтральность, объективность и теоретический статус. Однако в основе столь «нейтрального теоретизирования» лежит до сих пор положительная оценка са­мой мерзкой человеческой страсти. К тому же подобная аберра­ция связывалась с надеждой на возможность и научного руковоства обществом. Эта возможность была первоначально



13

реализована в просвещенном абсолютизме. В его основе как системы политического устройства лежит самое грязное своеко­рыстие. Зато теперь оно могло прикрываться соображениями о «государственных интересах».

Интересы стали новой парадигмой социальной философии и политики. В конце XVII в. максима «Интерес не подведет» была преобразована в теоретический постулат «Миром правят интересы». Но в первом случае имелась в виду способность ра­ционального руководства страстями. Во втором — одна страсть становилась господствующей. И никто вначале не вдумывался в эти тонкости. Понятие интереса казалось самим собой понят­ным. Никто не пытался дать строгого определения интересов и выяснить их отношение к страстям и разуму.

Со времен Платона категории страстей и разума доминиро­вали при анализе мотивов человеческого поведения. Однако ис­торический опыт показал что страсти деструктивны, а разум бессилен. Вера тоже не смогла исправить человечество. Такие результаты делали весьма мрачной перспективу существования человеческого рода. Но большинство людей отличается легко­мыслием и не склонны задумываться о трагизме собственного существования. Тогда как большинство политиков и государ­ственных мужей не желают учиться у Марка Аврелия — един­ственного философа на троне.

И европейские интеллектуалы в очередной раз пошли на пово­ду у большинства. Они умудрились «прописать» интересы (с ука­занной модификацией) между страстями и разумом. Эта процеду­ра базировалась на воспроизводстве традиционной христианской ценности Надежды. Правда, теперь Надежда выступила в наряде социальной теории. Теория обещала: жить станет лучше и весе­лей, если люди будут руководствоваться интересами. Философы предпочли оптимистическое обещание беспощадному анализу мотивов человеческого поведения, из которых вытекали и вытека­ют до сих пор убийственные перспективы. Почти никто из мысли­телей не желал создать такую социальную философию и теорию, в которых бы содержалось еще большее осуждение человека по сравнению с христианской религией. Речь идет о том мотиве христианства, в котором содержится абсолютное и бе­зусловное отбрасывание мира и обвинение человеческого рода.

Интерес стал новой гибридной и противоестественной фор­мой человеческого поведения. И ее начали считать свободной от разрушительных страстей и бессильного разума. Прежде жад-



14

ность, пиетет перед деньгами и материальным благополучием вообще считался свойством рабов, евреев, лакеев и простонаро­дья. Теперь из этой страсти сделали залог «светлого будущего»: «Доктрина интереса в данное время была воспринята как действи­тельный завет спасения»'.

Правда и в XVII в. более проницательные философы и про­сто умудренные жизнью люди не дали себя увлечь новой доктри­ной. Одни (Боссюэ) отвергли ее целиком, другие (Спиноза) сомневались в параллелизме страстей и интересов, понятых как «разумный ' эгоизм», третьи (маркиз Галифакс) полагали, что люди не в состоянии распознать собственные интересы. Однако оптимистические ожидания победили трезвую мысль. Надежда на спасительную роль интересов стала первой и главной интел­лектуальной модой нового времени. И социальная мысль и по­литика до сих пор находятся под ее гипнозом!

Потребовалось совсем немного времени для горького похме­лья. В XVIII в. интересы подверглись сокрушительной крити­ке. А страсти были реабилитированы как потенциально положи­тельная сила. Одни доказывали, что принцип «Люди руковод­ствуются только интересами» полагает мир хуже, чем он есть на самом деле. Другие выдвигали принцип «Люди живут страстя­ми». Мир, в котором господствуют страсти, тем самым пола­гался лучшим по сравнению с миром, в котором доминируют интересы. Действительно, едва интерес был сведен к своекоры­стию, мир потерял привлекательность. Постулат «Интересы правят миром» превращался в жалобу или обвинение мира, в котором, кроме цинизма, ничего не существует. Поэтому Юм развил концепцию, согласно которой страсти могут улучшить мир, управляемый интересами. Реабилитация страстей соответ­ствовала оптимистическим идеалам Просвещения. Оно оконча­тельно отбросило типичный для Возрождения трагичный образ человека и мира.

Надо учитывать, что сами термины «оптимизм» и «песси­мизм» появились в философском и социальном словаре лишь в XVIII в. В этом контексте использование данных терминов для обозначения любого поведения, взгляда на мир или продукта ду­ховного творчества означает либо косвенное согласие со всей це­пью описанных преобразований, либо элементарное бессмыслие.

Короче говоря, вся мысль Нового времени кружила вок­руг нормативных постулатов, связывая с ними познаватель­ные концепции. Вначале страсти оценивались отрицательно, а



15

интерес положительно. Затем произошла перестановка оценок. Страсти вошли в симбиоз с интересами и начали оцениваться положительно. С таким симбиозом связано становление полити­ческой экономии и, опосредованно, всей системы социальных наук. Эта связь и определила все главные просчеты и поражения социальной мысли на протяжении последних двухсот лет. Она до сих пор не смогла освободиться от морально-мировоззренчес­ких постулатов.

Реабилитация страстей ничего не добавляла в их традиционное содержание. Зато максима «Интересы правят миром» вызвала зна­чительное интеллектуальное оживление: наконец-то найдена ре­алистическая основа для жизнеспособного социального строя!

Интересам начали приписывать достоинства предвидимости, неизменности и постоянства. То есть, как раз те качества, которые раньше фиксировались только в природном мире. Предполагалось, что если человек руководствуется лишь собственными материальными интересами, то не только ему, но и другим людям будет хорошо. А если действия мотивированы интересами, то их можно предвидеть подобно тому, как нетруд­но предсказать поступки добродетельного человека. Тем самым жадный и алчный человек превращался в идеал истинного хри­стианина! Облегчалась и задача властвующих: «По сравнению с теорией экономики теория политики раньше обнаружила шансы взаимной пользы, достигаемой с помощью интереса»2. Однако и политическая экономия вскоре отправилась в лакейскую Каноссу!

Дело в том, что сфера международной политики была и ос­тается неподконтрольной ни христианским принципам, ни дик­тату разума. В этой сфере обычно выступают взаимоисключаю­щие интересы. Каждое государство стремится к расширению собственного влияния, власти и богатства. В этом смысле ни одно из государств не является самостоятельным: «Интерес дан­ного государства является зеркальным отражением интересов его главного противника»3. Непредвидимость и непредсказуемость — существенные компоненты международной политики. В ней и воплощаются самые зверские человеческие страсти. Предло­жить что-либо новое в этой сфере философия не смогла. Поэто­му она облегчила себе задачу.

Представление о равновесии страстей и интересов было перенесено в сферу внутренних конфликтов государства. Оно положило начало живой до сих пор концепции «равновесия



16

сил». Наибольшую пользу от предвидимого поведения начали усматривать в экономической деятельности. Локк обосновал идею о том, что неопределенность поведения индивидов и групп есть главный внутренний враг государства. И этот враг должен быть побежден любой ценой!

В результате всякое непостоянство стало рассматриваться как важнейшая помеха для создания такого социального строя, в котором решены главные моральные, социальные и полити­ческие проблемы. Тем самым в либерализме не были заложены теоретические основания свободы. Либерализм стал источ­ником всеобщей регламентации социальных процессов. С этой регламентацией, в свою очередь, связан рост значения репрес­сивных институтов в обществе. Другие направления социальной мысли и практики — социализм и консерватизм — без всякого труда могли заимствовать эту идею, прикрывая ее лозунгом «свободы».

Так завязывались узлы между политикой и экономикой. Интерес отождествлялся с любовью к деньгам как вполне ле­гальной и главной страстью. Причем эта страсть оценивалась по­ложительно лишь в той степени, в которой накопление денег становилось самостоятельной целью, а не средством «красивой жизни». Данный момент обстоятельно проанализирован М. Ве-бером. А. Хиршман подхватывает эстафету, но обращает внима­ние на парадокс: раньше алчность квалифицировалась как наи­более опасная страсть; теперь она становилась добродетелью, поскольку связывалась с постоянством поведения индивидов. «Для того, чтобы столь радикальное изменение оценки стало убедительным, надо было снабдить алчность безвредностью»4. И эту задачу тоже выполнили философы!

Превращение материальных интересов в постоянные страсти вело к тому, что они начали сметать все на своем пути. Сто лет спустя осознание этою факта нашло наиболее полное выражение в «Манифесте Коммунистической партии». Как известно, ста­новление капиталистического общества сопровождалось всеоб­щей коррупцией. Деньги начали рассматриваться как наиболее сильная социальная связь. Она не шла ни в какое сравнение с кровнородственными отношениями, честью, дружбой и любо­вью. Представление о деньгах как сильнейшей социальной связи было и остается до сих пор самой распространенной и опасной формой идеологии. К тому же она не нуждается в доказательстве именно в силу своей повсеместности. Никакая политика, даже

17

самая революционная, не смогла сломить это убеждение. Боль­шинство политиков и теоретиков даже не ставили перед собой такой задачи. В результате развитие общества и социального знания пошло по совершенно другому пути.

Стремление к удовлетворению собственных материальных интересов было признано множеством мыслителей невинным и безвредным занятием. Однако это признание — непредви­денное следствие длительного господства идеалов аристократии. Она всегда питала презрение к ростовщикам, купцам и промыш­ленникам. Это — грязные, серые и неинтересные люди, соци­альные отбросы и маргиналы. Аристократическое презрение породило убеждение в том, что торгово-промышленная деятель­ность лежит за пределами добра и зла, является этически нейт­ральной и потому не может играть важную социальную роль. «В определенном смысле победа капитализма, — пишет А. Хиршман, — как и победа множества современных тиранов, многим обязана всеобщему презрению к купцам и промышленникам. Это презрение не способствовало серьезному отношению к дан­ной группе и не позволяло поверить в ее способность к великим делам и свершениям»5.

Для обозначения парадоксального синтеза презрения и не­винности был изобретен специальный термин «douceur». Он оз­начал мягкость, покой, комфорт и наслаждение — в отличие от непостоянства, стремительности, порыва и беспокойства, по­рождаемых другими страстями. Предполагалось, что погоня за деньгами и торговля смягчают и облагораживают нравы людей. Этот смысл и вошел в выражение «благородные народы». Оно противопоставлялось «диким и варварским народам». Указан­ные метафоры стали первой попыткой осознания дихотомии, которая в XIX—XX вв. приобрела вид противоположности меж­ду «историческими» и «неисторическими», «развитыми» и «от­сталыми» нациями. Эта противоположность сохраняется по сей день в различных вариантах философии истории, теориях соци­ального развития, модернизации и цивилизации.

Корни указанного термина связаны с некоммерческим зна­чением коммерции. Оно означало не только торговлю, но и приятную беседу и другие формы любезного общения людей, в том числе между мужчиной и женщиной. Но даже филологичес­кий смысл выражения «doux-commerce» поражает апологетикой и несоответствием действительности. Облагораживание коммер­ции происходило в XVIII в. На этот период как раз приходится

18

пик коррупции и работорговли. Да и обычная торговля была крайне жестоким, рискованным и опасным предприятием. Иначе говоря, все аргументы в пользу торговли содержат идео­логические конотации.

И все же в конечном счете «делание денег» начало рассмат­риваться как стабильная и спокойная страсть. Она переплелась с достижением частных интересов. Мирная жажда обогащения (в отличие от жадности) требовала действий с опорой на разум. Такое понимание интересов утвердилось в XVII в. Расчетливая погоня за деньгами осознавалась как сильная, но спокойная страсть, способная победить бурные, но слабые страсти. Свое­корыстие начало противопоставляться стремлению к наслажде­ниям. Особый акцент на этом сделал Юм: «Ведущий философ эпохи прославлял капитализм потому, что он должен был ожи­вить полезные склонности людей за счет вредных и подавить, а то и уничтожить, деструктивные и губительные свойства чело­веческой природы»6.

Лишь только после осуществления указанных семантических и идеологических процедур начала культивироваться надежда на то, что развитие экономики позволит решить все проблемы и улучшить социальный и политический строй. Таким образом, возникающая социальная наука так и не смогла освободиться от христианского принципа Надежды. Правда, теперь он выступал в виде экономикоцентризма — наиболее распространенной ил­люзии последних двухсот лет.

19
Глава 3 Можно ли с помощью экономики улучшить социальный строй?

А. Хиршман детально прослеживает основные звенья этого процесса. Зеленый свет для погони за деньгами — продукт дли­тельного развития европейской мысли. Тогда как принцип «Ин­тересы противостоят страстям» остается до сих пор малоизвест­ным и неизученным. Существует несколько причин указанного «белого пятна» в социальном знании.

Прежде всего данный принцип относится к так называемому «неосознанному знанию». К. Поланьи определял таким образом комплекс убеждений, настолько очевидных для данной группы, что они никогда не выражаются полностью и систематически. Кроме того, «белое пятно» возникло в результате развития эко­номической мысли. В частности, А. Смит пренебрег различием между интересами и страстями. Он подчеркивал положитель­ные, а не отрицательные политические следствия экономичес­кой деятельности. Однако теория А. Смита лишь завершила дли­тельный процесс. Она сама стала неожиданным следствием надежды на то, что с помошью политики (искусства управления государством) можно решить социальные проблемы.

В трудах Монтескье, Д. Стюарта и Д. Миллара начала фор­мироваться противоположная тенденция.

Монтескье сформулировал и обосновал положение о пози­тивном влиянии торговли на политику и культуру. По его мне­нию, демократия есть положительное следствие развития торгов­ли. Как известно, торговля длительное время осуждалась церковью и потому стала занятием евреев. А бедные евреи долгое время страдали от преследований, насилия и эксплуатации со стороны королей и аристократии. В этой юдоли они находи­лись до тех пор, пока не изобрели вексель — «невидимые деньги».

Однако главный аргумент Монтескье в пользу торговли и промышленности был типично верноподданным. По его мне­нию, торговля и промышленность способны предотвратить «злые умыслы» и государственные перевороты, которыми всегда отличалась и занималась аристократия. Поэтому французский мыслитель поставил интересы выше страстей и разума.

Он также первым сформулировал положение: прямая крити­ка политиков за несоответствие их действий морали и разуму не имеет смысла. Она всех убеждает, но никого не исправляет. Лучше «пойти другим путем» — показывать бесполезность страс-

20

тей и намерений аристократии и властей. Иначе говоря, Мон­тескье придал принципу пользы политическое измерение.

Правда, взгляды Монтескье не отличались последовательно­стью. С одной стороны, он положительно оценивал развитие оборота векселей — «невидимого имущества». С другой сторо­ны, опасался роста значения государственных ценных бумаг. Дело в том, что сразу же после изобретения векселя государ­ственные займы и долги получили повсеместное распростране­ние. И пока ни одно государство не собирается от них отказы­ваться. Для борьбы с этим процессом Монтескье предлагал использовать принцип разделения властей и арбитража. Он пи­тал иллюзию, что указанные средства положительно повлияют на международные отношения и увеличат шансы мира.

Общий вывод теории Монтескье поражает бездоказатель­ностью: с одной стороны, торговля позволяет предотвращать гражданские войны, но, с другой стороны, способствует под­держанию военной морали в отношениях между государствами...

Взгляды Д. Стюарта были не менее противоречивыми. Он сформулировал ложную альтернативу в виде диалектического софизма: рост торговли и богатства увеличивает влияние поли­тиков на поведение всех граждан и в то же время уменьшает сферу политического произвола в государственной власти в це­лом. Эта альтернатива повлияла на всю последующую полити­ческую, экономическую и социальную мысль и практику. От нее до сих пор не могут освободиться ни либералы, ни социа­листы, ни консерваторы. Подобный ход мысли, как показала последующая история, ведет в теоретические, политические и экономические тупики.

Для выхода из теоретического тупика Д. Стюарт сконструиро­вал популярное до сих пор различие между властно-политическим произволом и строгим регулированием экономики. По его мне­нию, произвол власти обусловлен страстями властей предержа­щих. Тогда как строгое регулирование экономики приписывалось гипотетическому государственному мужу, который руководству­ется исключительно общим благом. Развитие экономики устанав­ливает пределы для произвола и увеличивает потребность во вме­шательстве власти в социальные процессы. Такое вмешательство и должно гарантировать устойчивое развитие экономики.

Для доказательства этого софизма Д. Стюарт сравнивал экономику с часами. Мир экономики уподоблялся вселен­ной, которой можно управлять извне. Произвол портит, а

21

регулирование исправляет часы. Под пером Д. Стюарта биб­лейский Бог (создавший мир из глины) переквалифицировался в Главного Часовщика. Предполагалось, что сконструирован­ные Богом часы могут ходить без всякой помощи со стороны людей. Правда, не всех. Для политиков и государственных ап­паратов делалось исключение. Они уподоблялись часовщикам, регулирующим экономические механизмы.

Д. Миллар радикализировал этот вывод. По его мнению, государственный муж не может принимать произвольных реше­ний, а должен непосредственно способствовать благосостоянию страны. Тем самым, экономические и политические механизмы ставились во взаимосвязь. Но как гарантировать правильный ход обоих? Такую гарантию Миллар усматривал в праве на восста­ние. Его аргументы были не менее механистическими.

Фабричные люди живут в городах. Масса горожан действует как машина, ход которой остановить невозможно. Рабочие по­стоянно совершенствуются в избранной профессии. Поэтому фабрично-городские слои меркантильно-ориентированных наро­дов без всякого труда постигают общие интересы. Горожане об­ладают также возможностью контроля над государственными уч­реждениями и могут устранять невежественных чиновников. Поэтому любые массовые акции обладают положительным соци­альным смыслом. Трудящиеся массы обладают правом на восста­ние. Это право соответствует групповым интересам трудового народа и одновременно способствует совершенствованию кон­ституции. Следовательно, плебейские массы выполняют раци­ональную и полезную функцию в экономическом процессе.

Монтескье, Д. Стюарт и Д. Миллар заложили основы пер­вого направления, в русле которого категория интереса преобра­зовывалась в движущую силу экономического и политического развития.

Второе направление связано с физиократами. Они первыми потребовали ограничить оборот денег в торговле и промышлен­ности. Главный аргумент состоит в необходимости увеличить определенность экономики. Физиократы также первыми заме­тили опасность того, что богатые купцы и промышленники мо­гут применять средневековую корпоративную мораль для органи­зации отдельных государств.

Физиократы соглашались с положением о том, что произ­вольная и некомпетентная политика тормозит экономический прогресс. Для предотвращения этого они сконструировали мо-

22

дель социального строя, в котором общие интересы тождествен­ны индивидуальным интересам властвующих лиц. Такое тожде­ство возможно только при абсолютной монархии.

Именно в этом контексте и была сформулирована доктрина о «гармонии интересов». Согласно данной доктрине, общее бла­го есть не столько результат стремления индивидов к собствен­ной пользе, сколько следствие абсолютной власти. Идеальный политический строй может быть установлен только просвещен­ным монархом. Он является собственником всех средств произ­водства и устраняет все конфликты межу властью и обществом.

Таким образом, посредством указанной интерпретации ин­тересов физиократы защищали азиатский деспотизм.

А. Смит завершил эту концепцию. Монтескье и Стюарт были заняты проблемой ограничения власти короля. А. Смита больше беспокоило невежество и произвол аристократии. Он полагал-ее крах неизбежным, если только она решится исполь­зовать новые возможности потребления и улучшения материаль­ной ситуации.

А. Смит тоже рассматривал политику как необходимую предпосылку и следствие развития экономики. В то же время он обосновывал необходимость государства не столько сообра­жениями минимализации его функций, сколько потребностью установления рамок для произвола. Если произвол мешает эко­номике развиваться, то власть надо менять, а не ждать, когда она измениться сама по себе.

Отношение Смита к капитализму (особенно к принципу раз­деления труда) было неоднозначным. Но он первым заметил неожиданные следствия развития экономики:


  • торговля способствует излишествам, коррупции и обшему упадку нравов;

  • все страсти человека концентрируются в стремлении к на­живе.

Отсюда вытекал главный вывод Смита: стремление к бо­гатству не есть самоцель, а средство социального признания. Внеэкономические мотивы поведения не являются самостоя­тельными, но они направлены на укрепление экономических мотивов. Тем самым Смит отождествил интересы со страстями. Тогда как акцент на внеэкономические (моральные и политичес­кие) мотивы человеческой деятельности способствовал анализу экономического поведения в соответствии с прежней концепци­ей человеческой природы.

23

Иначе говоря, теория Смита была регрессом — возвратом к исходному состоянию пониманию интересов. Это объясняется тем, что британского моралиста и экономиста интересовал «че­ловек толцы» — обычное поведение большинства людей. Главная забота большинства — самосохранение и улучшение материаль­ных условий жизни. Абсолютное большинство людей не в состо­янии ни подчинять свое поведение рыцарскому кодексу (этос чести и славы), ни «жить страстями» (как аристократия), ни удов­летворять страсти путем размеренной и систематической погони за интересами (подобно евреям, пуританам и возникающей бур­жуазии), ни вообще последовательно соблюдать сказанное слово.

Неожиданное следствие теории А. Смита состояло в том, что проблемы социальной морали вообще перестали интересовать экономистов. Такое положение сохраняется до сих пор в профес­сиональной среде экономистов, независимо от того, каких иде­ологических и политических ориентации они придерживаются — либеральных, социалистических или консервативных, этатистс­ких или соииетальных. «Подход А. Смита поставил такое количе­ство интеллектуальных проблем, — пишет А. Хиршман, — что их расшифровка и решение дали пишу многим поколениям эконо­мистов. Как сама гипотеза, так и возникшая на ее основе теория удовлетворяли посылкам победившей парадигмы. Они были удовлетворительным обобщением и одновременно дали возмож­ность сузить поле исследования, по которому до тех пор свобод­но двигалась социальная мысль. Тем самым были созданы усло­вия для интеллектуальной специализации и профессионализма»1. Научная специализация способствовала закреплению и воспроиз­водству указанных аберраций, от которых до сих пор не может освободиться социальное знание во всем комплексе дисциплин.

Вернемся к вопросу, поставленному в начале главы: можно ли с помошью экономики улучшить социальный строй? На него сле­дует ответить отрицательно. В XVIII в. возникло представление о спасительных политических последствиях развития экономики. Это представление есть иллюзия. Она остается привлекательной до сих пор, хотя история ее полностью опровергла.

В частности, сравнение экономики с часами (постоянное движение, стабильность, точность и исправность рыночных ме­ханизмов) сыграло роль ключевого аргумента при установлении множества авторитарных режимов XIX — XX вв. в Европе и во всем мире. Этот аргумент впервые был использован физиокра­тами, а затем бесконечно повторялся. В данном контексте была

24

также сформулирована идея о возможности «научного управле­ния обществом» и веберовская концепция «рациональной бю­рократии». Ни либералы, ни марксисты, ни консерваторы, ни просто политические прагматики так и не смогли освободиться от этих иллюзий. По сути дела, все остальные направления эко­номической, социальной, правовой, политической и организа­ционно-управленческой мысли до сих пор испытывают влияние указанных иллюзий.

Например, уже у Барнава можно обнаружить противопостав­ление «солидарности» (племени, клана) и «торгашеского духа». Преследование материальных интересов создает потребность в социальной стабильности, но оно же может привести к проти­воположному следствию — стать идейным источником деспо­тизма. Указанная дихотомия затем была заимствована молодым Марксом, Дюркгеймом, Теннисом, Парсонсом и т.д. Правда, Маркс дополнил этот вывод. При анализе революции 1848 г. он показал, что развитие экономики к забота о материальных инте­ресах могут как улучшать, так и ухудшать искусство управления государством. Однако Маркс полагал, что положительные след­ствия развития экономики предшествуют отрицательным. От этой идеи все еще не могут освободиться марксистские и постмар­ксистские теоретики и политики во всех странах.

Содержательные критические аргументы против всей системы описанных заблуждений были развиты Фергюсоном и Токвилем. Они исходили из констатации существующего положения вещей: у большинства людей влечение к материальным благам развива­ется быстрее, нежели склонность к познанию и навык практичес­кого пользования свободой. Если большинства людей занято лишь погоней за материальными интересами, то ловкие полити­ческие игроки могут захватить власть даже при формальной де­мократии. Если же народ требует от правительства только поддер­жания порядка для преследования материальных интересов, то он является рабом собственного материального благополучия.

Такие мотивы поведения большинства людей существуют до сих пор. При таком положении вещей вероятность появления «авторитарных личностей», стремящихся к подчинению всего народа, возрастает пропорционально степени распростра­нения материальных интересов в обществе. Следует ли отсюда, что все политические формы современного общества (включая демократию) и весь корпус современного социального знания стоят на песке?

25


следующая страница >>