Соотношение музыки и слова вопрос давний и всегда актуальный. Музыка и слово всего лишь два из того множества элементов, которые сос - pismo.netnado.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Что есть в жизни, это свободное движение под музыку 1 217.14kb.
Вопрос 21. Прием смысловой конкретизации. Языковая конкретизация. 1 17.81kb.
Советы психологов для выпускников и их родителей, которые, надеемся... 1 122.64kb.
Хоровая музыка. Народная хоровая музыка. Хоровая музыка в храме 1 29.48kb.
Литература кино радио музыка изобразительные искусства 21 789.8kb.
• осуществление вложений лицами (инвесторами), которые имеют собственные... 5 1718.5kb.
Неоправданно долго в обществе решался вопрос о том, что призваны... 1 93.66kb.
Согласно новейшим расчетам, которые приводятся в Британской энциклопедии 1 84.77kb.
Философия С. Кьеркегора, А. Шопенгауэра, Ф. Ницше 1 38.12kb.
В 2003 г исполнилось 130 лет со дня рождения С. В. Рахманинова, одного... 1 86.53kb.
П. И. Чайковский и его музыка 1 22.55kb.
Еврипид. Медея 9 713.41kb.
Урок литературы «Война глазами детей» 1 78.68kb.
Соотношение музыки и слова вопрос давний и всегда актуальный. Музыка и слово всего - страница №1/1

Приходовская Екатерина
СКАЗКИ В МУЗЫКЕ
Соотношение музыки и слова – вопрос давний и всегда актуальный. Музыка и слово – всего лишь два из того множества элементов, которые составляли когда-то основу синкретического искусства. А живопись? Танец? Сценическое действие? Невозможно определить, что появилось раньше: всё это вместе составляло древние магические действа, обряды, ритуалы. Искусство вообще развивается периодически: то оно стремится к максимально подробной дифференциации направлений и жанров, то вновь возвращается к синкретическим, объединённым жанрам.

Музыка в своём ритмическом аспекте, музыка, как ритмоформулы существовала, вероятно, ещё до развития слова, ибо самые древние музыкальные инструменты – ударные (барабаны, там-тамы и т.п.). Интонационная же сторона музыки во многом зависела уже от речи. Различия интонационного мышления в разных национальных культурах объясняется именно особенностями языка этих народов. Недаром в солидных театрах принято ставить оперы только на языке оригинала, иначе теряется соответствие интонации слова и музыкальной интонации.

Древнегреческая мелопея представляла собой неразрывное единство слова и музыки. «Представления трагедий… в Афинах в V веке до н.э. проходили как большие состязания трагиков. Драматург был и поэтом и музыкантом; он всё осуществлял сам. Актёры были певцами; пение хора соединялось с пластикой. Диалоги переходили в напевную речитацию – в мелодраму – в пение (как сольное, так и хоровое)» (1). Таким образом, античная трагедия представляла собой литературно-музыкальную композицию; особенно любили современники музыку Евридипа. Музыка вообще почти не существовала отдельно от слова. «Применение отдельно взятой игры на флейте и на кифаре заключает в себе нечто в высокой степени безвкусное и достойное лишь фокусника»,- писал Платон (2).

В практике средневекового мотета слово теряет своё значение, что проявляется в методе политекстуры – использования в трёх голосах трёх различных текстов, может быть, даже на разных языках. Естественно, при исполнении разобрать текст было совершенно невозможно, Но понимание текста не было обязательным для восприятия этой музыки.

Следующим, безусловно важным этапом в истории музыки, да и в истории слова, стал рубеж ХVІ – ХVІІ веков, когда из попыток воссоздать тип античной трагедии, родился грандиозный новый синтетический жанр – опера. В период возникновения раннеитальянской оперы, создателем произведения считался либреттист, а не композитор, который «лишь озвучивал» слова. Поэзии принадлежало в этом великолепном союзе главное и почётное место. В дальнейшем, конечно, музыка неоднократно оспаривала это первенство в жанре оперы; но всё-таки опера была и остаётся главным полем «сотрудничества» слова и музыки, их единства и взаимопроникновения.

Показательно, что первые оперы писались не на бытовые, не на исторические, даже не на религиозные, а на античные мифологические сюжеты. Это можно объяснить, во-первых, огромным интересом к античности и самой идее возрождения греческой трагедии, вдохновлявшей поэтов и музыкантов флорентийской камераты; во-вторых, наверное, стремление к обобщающим символам, к аллегориям как в характеристиках героев, так и в сюжетной линии.

Первой оперой принято считать «Дафну» Пери – Ринуччини, написанную в 1594г. Жанровое её направление было определено авторами, как favola in musica («сказка в музыке»). Интересно, что самая первая опера была именно оперой-сказкой, зотя последующие сочинения этого жанра стали называться drama per musica («драма в музыке»). Либретто Ринуччини оказалось очень жизнеспособным; после Пери на него писал музыку Марко да Гальяно (1608г.), а позже – Генрих Шютц (1627г., в немецком переводе М. Опитца) – [2]. От «Дафны» Пери до нас дошли только шесть эпизодов, произведения Гальяно и Шютца сохранились полностью, и первая опера-сказка представляет огромный интерес для анализа.

Сюжет «Дафны» является контаминацией двух миров, двух сказочных мотивов: мотива борьбы героя со змеем ( битва Аполлона с Пифоном ) и мотива метаморфозы, превращения ( Дафна становится лавром). Кроме того, здесь заложена идея жертвы молодой прекрасной женщины – идея, идущая, вероятно, от древних ритуалов и получившая широчайшее развитие в литературе и в музыке. Дафна – представительница « русалочьего топоса» (3), и в одном ряду с ней стоят Эвридика, Альцеста, Лорелея; Герда и Русалочка Г.Х.Андерсена; Джульетта Шекспира; Дидона Пёрселла; Виолетта, Джильда, Дездемона Верди; Мелизанда Дебюсси, от которой прямая линия ведёт уже к Снегурочке, Февронии, Марфе и Волхове Римского-Корсакова, а затем и к Ренате Прокофьева 1. К этому же кругу персонажей можно отнести и Алёнушку из «Аленького цветочка», Василису из «Финиста – Ясна Сокола» и других героинь русских сказок, беззащитных, но выражающих собой идею самопожертвования. Их далёкими правнучками в художественной литературе стали Катерина у Островского, а затем и Сонечка Мармеладова у Достоевского…

В «Дафне», как и во многих других мифах и сказках, показаны два подвига: подвиг могучего героя, сражающегося с локальным злом, обычно воплощённым в каком-нибудь чудовище, и подвиг женщины, спасающей мир искупительной жертвой (то есть силой духа, силой любви, а не меча и огня). То есть, по сути, опровергается привычный тезис о том, что зло стремится погубить мир, а добро спасает его; в «Дафне», как и во многих других сюжетах, наглядно сопоставлены спасти мир злом ( убийством врага, кровопролитием и добром (самоотверженной любовью, помощью). В Аполлоне и Дафне выражены противоположные идеи, противоположные склонности человека: в Аполлоне – склонность к убийству, в Дафне – склонность к самоубийству. Склонность к убийству – показатель активного, порой даже агрессивного отношения к окружающей действительности; склонность к самоубийству означает пассивность. Негативу – реальному миру – противопоставлен активный или пассивный позитив, сконцентрированный в конкретном индивидууме.

Следующая favola in musica – «Орфей» Монтеверди, созданный в 1607 году. В опере воспроизводится структура волшебной сказки:

1. всё благополучно – начальная ситуация (счастливая идиллия)

2. Орфей и Эвридика ненадолго разлучаются (у Проппа: «Один из членов семьи отлучается из дома»)

3. смерть Эвридики – за сценой («акт вредительства»; вредителем в данном случае выступает рок, объективная сила, а не земной субъект)

4. рассказ Вестницы и ответный монолог Орфея («Осознание беды; герой-искатель решается отправиться в путь»)

5. Орфей в Аиде. Переправе Орфея через Лету, спору с Хароном посвящён целый акт в опере; герой с помощью «волшебного средства» (оно дано ему заранее: это его песенный дар) «перемещается между двумя царствами»

6. затем Орфей просит о возвращении Эвридики непосредственно у Аида – царя мёртвых. Это можно трактовать как «вступление героя и вредителя в непосредственную борьбу»

7. Аид – воплощение рока, «вредителя» - соглашается отдать Эвридику под воздействием пения Орфея («герой побеждает вредителя»)

8. Орфей и Эвридика идут к выходу из царства Аида («начальная недостача ликвидируется; герой возвращается»)

Несмотря на определение жанра как favola in musica, Монтеверди следует сюжетной линии мифа и ломает вырисовывающуюся структуру волшебной сказки. Орфей теряет Эвридику вторично и навсегда – Смерть побеждает, т.е. побеждает вредитель, чего никогда не бывает в сказках. Такой финал оперы обусловлен, к тому же, трагическими обстоятельствами личной жизни композитора: в это время после длительной тяжёлой болезни умирает его жена. Естественно, оптимистической трактовки не могло быть, и не было. Логика волшебной сказки воплощена в другой опере – произведении Глюка на тот же бессмертный сюжет. При почти полном совпадении всех предыдущих пунктов, финалом оперы является последний пункт волшебной сказки: «герой вступает в брак». Таким образом, Глюк, не предполагая жанра favola in musica, создаёт настоящую волшебную сказку. Кстати, именно Глюк сформулировал предельно точно концепцию соотношения музыки и слова, свойственную тому времени: «Музыка – служанка поэзии».

В период появления и развития романтической оперы эта концепция ломается. Молодой Верди, работая над оперой «Набукко», не следовал за готовым либретто, а наоборот, требовал от либреттиста Солеры те слова, которые были необходимы по его музыкальному плану. Вагнер вообще обходился без либреттистов; а когда композитор сам составляет либретто, музыка рождается в единстве со словом и уже отнюдь не является «служанкой». Вагнер предпочитал для всех своих опер сказочно-фантастические сюжеты – будь то «Чаша Грааля», «Лоэнгрин», «Тангейзер», «Летучий голландец» или главная работа композитора, тетралогия «Кольцо Нибелунга». В «Лоэнгрине» (7) мы снова видим воплощение структуры волшебной сказки, хоть и очень своеобразное. Опера развивается по странной концентрической модели:

======== ======== ======== ======== ======== ======== ========

козни прибытие козни свадьба козни отбытие смерть

вредите- Лоэнгрина вредите- вредите- Лоэнгрина Эльзы

лей лей лей

======== ======== ======== ======== ======== ======== ========

Суд над Эльзой – результат козней пары вредителей (здесь имеет место умножение функций) – Ортруды и Тельрамунда, которые стремятся путём ложного обвинения добиться смерти Эльзы. Но тут на волшебном лебеде появляется герой – Лоэнгрин, рыцарь заоблачного Грааля (он совмещает в себе функции героя, дарителя и волшебного средства, так как сам является существом сверхъестественным). Путешествие, обязательное для волшебной сказки, предполагается, но остаётся «за сценой» (Лоэнгрин приходит, посланный Граалем, чтобы спасти Эльзу от несправедливой казни). Происходит поединок Лоэнгрина и Тельрамунда – непосредственное столкновение героя и вредителя; герой побеждает, козни вредителей оказываются напрасными. Справедливость восстановлена, следует торжественная свадьба Лоэнгрина и Эльзы – герой вступает в брак и воцаряется (4). Здесь кончается волшебная сказка и начинается «раскручивание» действия в обратном порядке, как бы в зеркальном отражении. Толчок к повороту заложен в самой сцене свадьбы, в запрещении Эльзе узнавать имя и происхождение своего мужа. Если в первой сюжетной волне – до свадьбы – козни вредителей расстраивались, и побеждали силы действия, то во второй волне мы видим обратное. Под влиянием Ортруды Эльза нарушает запрет и задаёт роковой вопрос (желание вредителей реализуется).Лоэнгрин уходит навсегда в свою заоблачную страну (причём сцена его отплытия по строению и музыкальному тематизму подобна сцене его прибытия). Гибнет Эльза – происходит то, что было конечной целью вредителей ещё в сцене суда. Таким образом замыкаются концентрические круги действия оперы.

По Яковлеву (8), в каждой опере заложены два смысловых слоя: мифологический и социально-культурный. В каждом сюжете, взятом из реальности, можно разглядеть мифологический подтекст, так как мифы – это наиболее обобщённые и схематизированные структуры различных человеческих взаимоотношений и мировоззрений, и в каждой конкретной исторической ситуации присутствует то общее, что заложено в мифе. Например, в «Аиде» Верди – вполне реалистическом произведении – можно проследить мифокод Пирама и Фисбы, который развивается затем в историях о Ромео и Джульетте, о Тристане и Изольде и так далее. Аида и Радамес – дети двух враждующих лагерей, влюблённые друг в друга и гибнущие. Может быть, в этом идея катарсиса, очищения через потрясение (в данном случае – примирение двух родов через любовь и смерть (жертву) их юных и прекрасных представителей). Этот мифокод можно проследить даже в повести Лавренёва «Сорок первый», повествующей о событиях гражданской войны. Вряд ли автор здесь опирался на историю Ромео и Джульетты; скорее всего, в период гражданской войны реально происходили подобные ситуации. Это ещё раз доказывает жизненность мифокода, основанную именно на его обобщенности и применимости ко всем эпохам.

Одним из основных отличий волшебной сказки от мифа является её ориентированность на позитив, на победу добра. Миф, как и реальные исторические события, часто завершается трагически. Сказка обязательно предполагает продолжение жизни героев за пределами повествования («и стали они жить-поживать, да добра наживать»). Но в той же мере, в какой в дальнейших реальных событиях заложен древний мифокод – в самом древнем мифокоде заложены древнейшие события. Сказки, предполагающие оптимистический конец – выражение веры народа в свою победу над врагом и в дальнейшее светлое будущее. Например, змей Тугарин, совершающий налёты на земли русские – символическое изображение полчищ хана Тугоркана, реального исторического лица, совершавшего набеги на Русь. Здесь проявляется ещё одно свойство сказки - представлять множество его единичным элементом, локализовать зло и добро во времени и пространстве. Вместо всего русского народа мы видим в сказке одного витязя, вместо татарских полчищ – одного, хотя и трёхглавого, змея. Таким образом, реальные исторические события – «социально-актуальный слой» - порождает в народном сознании обобщённую схему («мифокод»). Русский народ подвергался и подвергается множеству нападений и, славя в сказках свои прошлые победы, он прогнозировал и будущее: русские сказочные герои всегда побеждают вредителя, как и весь народ в реальной истории побеждает врагов. Происходит не только отражение действительности в искусстве, но и моделирование искусством грядущей действительности. Различие «мифокода» и «социально-актуального слоя» в том, что в первом случае мы видим зашифрованную, а во втором – расшифрованную информацию.

Показательно, что в творчестве великого русского композитора Глинки, впервые вышедшем из рамок бытовой оперы XYIII века, наметились две линии, по которы шло далее развитие русской оперы: линия социально-политическая («Иван Сусанин») и линия сказочно-эпическая («Руслан и Людмила»). Первую линию, как традиционно считается в нашем музыковедении, продолжил Мусоргский, а вторую – Римский-Корсаков. Кстати, интересно соотношение слова и музыки в процессе работы композитора: почти половину оперы «Иван Сусанин» Глинка написал без либретто, и барону Розену пришлось затем сочинять слова «под музыку». Музыка явно нарушила свою функцию служанки и диктовала условия госпоже. Но это соотношение не было тенденцией, так как в работе над «Русланом…» Глинка опирался прежде всего на пушкинский текст.

«Руслан и Людмила» - типичная по структуре волшебная сказка, с полным набором персонажей и функций по Проппу. В ней полностью отражена семиперсонажная система:

1. герой – Руслан

2. вредитель – Черномор

3. царевна – Людмила

4. отправитель – её отец Светозар

5. даритель – Голова

6. помощник – Финн

7. ложный герой – Фарлаф

Но эта структура усложнена побочными линиями настолько, что в опере можно выделить две интонационные сферы: сфера сил действия и сфера сил контрдействия.



Силы действия Нейтральные персонажи Силы контрдействия

Руслан, Светозар Ратмир, Горислава Черномор, Наина

Людмила, Фарлаф

Финн, Голова

«Драма всегда изображает решительный момент борьбы, а в решительный момент обычно все силы распадаются на два лагеря» (5). Опера, даже сказочно-эпическая, всегда содержит в себе элемент драмы. Мы видим в опере Глинки все три типа сцен (по классификации Аристотеля):

1. «сцены, где сменяются «счастье» и «несчастье»» (финал первого действия – похищение Людмилы)

2. «сцены узнавания» (баллада Финна, рассказ Головы, указывающих Руслану дальнейший путь)

3. «сцены пафоса» (квартет трёх женихов и Светозара «какое чудное мгновенье» в финале первого действия).

Интересно, что на протяжении оперы персонажи меняют свои функции: отправляясь на поиски Людмилы, и Руслан, и Ратмир, и Фарлаф представляют функцию героя. Затем, их функции меняются: Фарлаф примыкает к силам контрдействия, становясь ложным героем; Ратмир отходит от центральной линии действия и появляется лишь в «сценах отстранения» (Ратмир и Горислава образуют побочную лирическую линию действия). В системе персонажей оперы можно выделить два треугольника:

(1) Финн – Наина – Черномор

(2) Руслан – Людмила – Фарлаф

В «треугольнике» (1) – структура отношений сил «высших», правящих миром.

От их отношений зависят судьбы людей ( в этом смысле далёкими «потомками» Финна и Наины являются маг Челий и Фата-Моргана в опере Прокофьева «Любовь к трём апельсинам» по сказке Гоцци). Наина отвергла Финна (позитивное начало) и предпочла сотрудничество с Черномором (негативное начало). Ниана – представительница «высших сил», но вместе с тем и «старшего поколения», т.е. предков. А идея влияния предков на жизнь новых поколений восходит ещё к мировоззрению древних славян (6). Людмила – представительница «молодёжи» - отвергает Фарлафа (негативное начало) и предпочитает ему Руслана (позитивное начало). В «треугольнике» (2) преобладает негатив, но результатом конфликта является победа позитива. Это обусловлено двумя причинами: во-первых, важна позиция женщины (именно женщине здесь предоставлено право выбора будущего мира – это идёт ещё от матриархата); во-вторых, в этом своеобразном конфликте «отцов» и «детей» побеждают «дети». В «треугольнике» (2) преобладает позитив. Таким образом, в опере Глинки заложена идея победы будущего над прошлым, идея изменения человеком соотношения мировых сил вопреки «сверхъестественному» началу.

Идея победы «человеческого» над «сверхъестественным» прослеживается и в опере «Садко» Римского-Корсакова – композитора, большинство опер которого написаны на сказочные сюжеты: «Майская ночь», «Снегурочка», «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии», «Садко», «Кащей Бессмертный», «Ночь перед Рождеством», «Сказка о царе Салтане», «Золотой петушок». В опере «Садко» заложен мифокод Орфея, певца, силой своего искусства покорившего Аид, спустившегося в подземное царство и вернувшегося невредимым. Садко – певец, пением которого восхищается всё подводное царство, благодаря чему он не утонул, будучи брошенным на доске посреди океана.

Ещё один мифокод этой оперы - мифокод Дафны, идея метаморфозы прекрасного пограничного существа в какое-либо явление природы. Дафна превращается в лавр – она и до этого была лесной нимфой; Волхова становится рекой – она и до этого, будучи дочерью Морского Царя, жила в подводном царстве. С одной стороны, эта метаморфоза является трагедией, так как Волхова теряет навсегда человеческий облик, теряет возможность перехода из одного мира в другой ( необратимость процесса, ранее являвшегося обратимым, ощущается бедой); в связи с этим можно вспомнить судьбу Ихтиандра из произведения А.Беляева «Человек-амфибия», который тоже вынужден, даже не теряя человеческого облика, навсегда остаться в море. Но он не является, по сути, пограничным существом; для Волховы же метаморфоза – не только смерть, но и рождение. Новгородцы славят рождение новой реки, как пастухи и нимфы славят в «Дафне» рождение лавра. Таков древнейший ритуальный смысл этой сказки – идея рождения через смерть, идея вечного перевоплощения всего живущего.Эту идею формулирует идеально точно общеизвестный закон сохранения энергии: «Энергия не исчезает и не появляется, а только переходит из одной формы в другую». О метаморфозах писал Омар Хайям:

«Взгляни на лепесток фиалки полевой –

Он родинкою цвёл на щёчке молодой.

А нежный алый мак в степи ковыльной –

Он кровь владык земных, истлевших под землёй».

Интересно, что Римский-Корсаков часто проводит идею метаморфозы, а по сути – гибели прекрасной беззащитной девушки. Она может быть сказочным существом, как Волхова или Снегурочка, или вполне реальным, даже историческим, как Феврония или Марфа в «Царской невесте».

В «Снегурочке» финальный хор «Свет и сила, бог Ярило», прославляющий весну и солнце, является логическим завершением, основной идеей оперы, а не формальным выражением морали, как, например, в «Дон Жуане» Моцарта, где хор славит победу добродетели, а зрители, потрясённые сценой гибели Дон Жуана, сожалеют об этой победе.

Гибель Снегурочки – искупительная жертва во имя Солнца и Любви. Снегурочка сама хотела тепла; она обращается к матери Весне со словами: «Позволь любить, иль жизнь мою возьми!». Ей не нужна жизнь без тепла, без любви, но её жизнь и тепло несовместимы. Она тает, но тает без боли, без страха, без скорби, даже наоборот: «…Но что это? Блаженство или смерть?». И с её смертью в царство берендеев впервые за пятнадцать лет приходит Весна и Солнце… Вообще, «Снегурочка» - сказка только постольку, поскольку в ней есть традиционные сказочные персонажи: Мороз, Весна, Снегурочка, Леший. Сказочно само царство Берендеев, сказочен сам сюжет, но структуры волшебной сказки нет. Это опера – обряд, опера о встрече весны. Поэтому здесь несколько реальных народных обрядов – проводы Масленицы, выкуп невесты. Гибнет Снегурочка – «жертва Яриле» (как говорит о ней царь Берендей), но её гибель не вызывает ужаса. Совершается естественный ход развития, естественное движение природы.

Феврония в «Сказании о невидимом граде Китеже» не перевоплощается – метаморфоза происходит во всём окружающем её мире. В предыдущей сцене происходит преображение Великого Китежа: татары видят пустой берег и город, наполненный колокольным звоном, отражённый в воде… Было ли спасением исчезновение Китежа? Оставшись в лесу одна, Феврония умирает: об этом поёт ей птица Алконост, это мы понимаем, когда появляется призрак убитого княжича Всеволода. Но умирает Феврония так же, как и Снегурочка – без боли, без страха, без скорби, просто весь мир для неё меняется. И мы видим величайший парадокс: в сущности, происходит великая трагедия, гибнет Китеж, гибнут все главные герои, но финал оперы – торжественная картина прекрасного города, спасённого от рук захватчиков. Попасть в этот город может только тот, кто «больше жизни захочет быть в нём», как говорит князь Юрий в ответ на вопрос Февронии. Эти слова уже выходят за рамки сценического действия и оказываются напрямую обращёнными к зрителям. Сказка смыкается с реальностью, и параллельный мир кажется совсем близко…

Так ли далека сказка от реальности? Каждый из нас является персонажем грандиозной сказки, причём для одних – героем, для других – вредителем, для третьих – помощником, и так далее. С течением времени функции меняются, и мы видим вокруг себя своих помощников, вредителей, дарителей, вступаем в сражения, стремимся к цели… Жизнь – тоже художественное произведение, иногда даже более логически выстроенное, чем творение человеческого разума. Хочется только, чтобы в судьбах людей чаще находила отражение структура волшебной сказки, чтобы герои всегда, преодолев препятствия, достигали цели, и каждый получал по заслугам.




ЛИТЕРАТУРА
1. Ливанова Т. История западноевропейской музыки до 1789 года.

2. «Старинная музыка» 1997г. Первая опера (к 400-летию оперы).

3. «Музыкальная академия» 1995г. №1. Кириллина «Русалки и призраки в музыкальном театре»

4. Пропп В.Я. Морфология сказки.

5. Волькенштейн. «Драматургия».

6. Велецкая Н. «Языческая символика славянских архаических ритуалов».

7. Яковлев Е. Искусство и мировые религии. Эстетика. 1999г.

8. Вагнер «Лоэнгрин» (клавир)

9. Глинка «Руслан и Людмила» (клавир)

10. Римский-Корсаков «Садко» (клавир)

11. - \\-\\-\\-\\-\\-\\-\\-\\- «Снегурочка» (клавир)

12. -\\-\\-\\-\\-\\-\\-\\-\\- «Сказание о невидимом граде Китеже…» (клавир)



13 Античная музыкальная эстетика. М. 1960г. стр. 147 (Платон. Законы)

1 «Орфей» Монтеверди, «Альцеста» Глюка, «Лорелея» Каталани, «Снежная Королева» Андерсена, «Дидона и Эней» Пёрселла, «Травиата», «Риголетто», «Отелло» Верди, «Пеллеас и Мелизанда» Дебюсси, «Снегурочка», «Сказание о невидимом граде Китеже», Римского-Корсакова, «Огненный ангел» Прокофьева.