Образ купца в русской литературе XIX века - pismo.netnado.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
«Эволюция образа «маленького человека» в русской литературе XIX века» 1 59.77kb.
«Романтизм и реализм: история развития русской литературы в первой... 1 118.94kb.
Тема «маленького человека» в литературе XIX века (по произведениям... 1 39.19kb.
Особенности жанра драматической миниатюры в творчестве а. П. 1 101.6kb.
Стилистические особенности «лёгкой поэзии» начала XIX века на примере... 1 41.79kb.
Русская культура конца XIX – начала XX века. Цель урока: познакомить... 1 192.95kb.
Лучший читатель года Моё открытие Образ кошки в русской литературе... 1 124.52kb.
В русской литературе XIX в. Тютчев занимает особенное место, да и... 1 19.05kb.
Сегодня мы собрались, чтобы поговорить об удивительном явлении в... 1 137.38kb.
Вопрос 21. Отечественная культура конца XIX начала XX века 1 93.84kb.
Тема: Классификация и структура экосистем 1 78.53kb.
В сборнике представлены анализ деятельности педагогического коллектива... 25 2696.86kb.
Урок литературы «Война глазами детей» 1 78.68kb.
Образ купца в русской литературе XIX века - страница №1/1



ОБРАЗ КУПЦА

В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XIX ВЕКА


Анжеро-Судженск, 2007
Управление образования

Администрации г. Анжеро-Судженска

МОУ «Средняя общеобразовательная школа № 20»

ОБРАЗ КУПЦА

В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XIX ВЕКА
ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКАЯ РАБОТА
Выполнила: Курьянович Ксения,

обучающаяся 11 класса

Руководитель: Подковыркина Ж. В., учитель русского языка и литературы

Анжеро-Судженск, 2007


Содержание
Введение . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 3

  1. История купеческого сословия . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 4

  2. Купцы в русской литературе до А. Н. Островского . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 10

  3. Образ купца в пьесе А. Н. Островского «Свои люди — сочтемся!» . . . . . . . . . . . . .13

  4. Образы купцов в пьесе А. Н. Островского «Бесприданница» . . . . . . . . . . . . . . . . . .20

Заключение . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 23

Введение

История купеческого сословия в России насчитывает не одну сотню лет. Однако нас интересует активная фаза, приходящаяся на период с 1840-ых гг. до конца XIX века, когда с купечеством произошла мощная метаморфоза и его представители поменяли низкий полумужицкий статус на очень высокий. За полвека «бородатые мужики» поднялись наверх экономики и отчасти политики, стали созидателями отечественной культуры.

Эта тема актуальна на сегодняшний день тем, что в последние двадцать лет в России после 70-летнего перерыва вновь складывается торгово-предпринимательский класс. Кроме того, в советской истории и литературоведении рассмотрение образов купцов носило предвзятый, заведомо ругательный характер.

Цель работы — составление объективного собирательного портрета представителей купеческого сословия в эпоху пореформенной России (с 1840-ых гг. до конца XIX века).

Задачи:


  1. изучение истории купеческого сословия через анализ исторических и публицистических источников, имеющих отношение к описанию быта, деятельности, системы ценностей купеческого сословия;

  2. анализ образов купцов в русской литературе до А. Н. Островского;

  3. изучение образа купца Большова в пьесе А. Н. Островского: «Свои люди — сочтемся»;

  4. анализ образов «новых» русских купцов в пьесе «Бесприданница»;

  5. подведение итогов работы.

Материалами исследования стали произведения художественной литературы; литературоведческие, критические работы по данной теме; научные статьи по истории купеческого сословия; мемуарная литература, в том числе воспоминания потомков купеческих родов.

Работа состоит из введения, четырех частей и заключения.

1.

История купеческого сословия

Реформы петровского времени положили начало административному выделению купеческого сословия из массы посадского населения.

Купцы, записанные в гильдии, получили ряд весьма серьезных льгот, положивших начало их выделению в привилегированное сословие.

Таким образом, Петр 1 проводил четкую политику на расширение социальной базы купечества. Вместо покровительства старым замкнутым высшим разрядам — гостям и гостиной сотне — правительство стало поощрять всю наиболее зажиточную верхушку города. Представители «гостей» и гостиной сотни, окончательно уравненные в юридическом отношении со всей гильдейским купечеством в 1728 году, частью вошли в него, частью разорились и выбыли из торгового сословия, перейдя в мещане. Купечество пополнялось теперь людьми из разных слоев общества. 1

Принадлежность к первым двум гильдиям повышала социально-экономический статус купца — они имели право на внутренний оптовый и розничный торг, на устройство заводов и фабрик, освобождались от казенных служб. Причем купцам 1-й гильдии разрешалось торговать не только в Империи, но и за ее пределами, для чего можно было иметь морские суда; членам же 2-й гильдии — только речные. Пределы деятельности третьегильдейцев ограничивалась мелочным торгом, содержанием трактиров, бань, постоялых дворов. 2

В русских дореволюционных условиях категория промышленников и даже торговцев отнюдь не совпадала с так называемым купеческим сословием. Конечно, сословное устройство дореволюционной России знало «купеческое сословие», членами которого состояли купцы, записанные в гильдии, но эти купцы с профессиональной точки зрения не всегда являлись торговцами или промышленниками — с точки зрения их занятия. Это были люди, уплатившие гильдейские сборы и повинности, принятые в состав купеческих обществ и пользовавшиеся теми преимуществами, которые по прежним законам были представлены людям купеческого звания. Торговцами же являлись лица, выбиравшие так называемые промысловые свидетельства, т. е. уплатившие основной промысловый налог и на основании этих свидетельств либо производившие торговлю, либо занимавшиеся промышленной деятельностью. Городовым положением 1892 года, а в особенности Положением о государственном промысловом налоге 1898 года, купеческое сословие было обречено на несомненное умирание. 3



Подробные, почти документальные, свидетельства о быте, нравах и даже внешнем виде купцов дошли до нас в очерках и рассказах представителей натуральной школы. В частности В. Белинский писал: «Ядро народонаселения составляет купечество. Девять десятых этого многочисленного сословия носят православную, от предков завещанную бороду, длиннополый суртюк синего сукна, и ботфорты с кисточкой, скрывающие в себе оконечности плисовых или суконных брюк, одна десятая позволяет себе брить бороду и, по одежде, по образу жизни, вообще по внешности, походить на разночинцев и даже дворян средней руки. Сколько старинных вельможеских домов перешло теперь в собственность купечества! И вообще, эти огромные здания, памятники уже отживших свой век нравов и обычаев, почти все без исключения превратились или в казенные учебные заведения, или, как мы уже сказали, поступили в собственное богатство купечества. Как расположилось и как живет в этих палатах и дворцах «поштенное» купечество — об этом любопытные могут справиться, между прочим, в повести г. Вельтмана «Приезжий из уезда, или суматоха в столице». Но не в одних княжеских и графских палатах — хороши эти купцы и в дорогих каретах и колясках, которые вихрем несутся на превосходных лошадях, блистающих самою дорогою сбруею: в экипаже сидит «поштенная» и весьма довольная собою борода; возле нее помещается плотная и объемистая масса ее дражайшей половины, разбеленная, разрумяненная, обремененная жемчугами, иногда с платком на голове и с косичками от висков, но чаще в шляпке с перьями, а на запятках стоит сиделец в длиннополом жидовском суртюке, в рыжих сапогах с кисточками, пуховой шляпе и в зеленых перчатках… Проходящие мимо купцы средней руки и мещане с удовольствием пощелкивают языком, смотря на лихих коней, и гордо приговаривают: «Вишь, как наши-то!», а дворяне, смотря из окон, с досадою думают: «Мужик проклятый – развалился, как и бог знает кто!». Для русского купца толстая статистая лошадь и толстая статистая жена — первые блага в жизни… В Москве повсюду встречаете вы купцов, и все показывает вам, что Москва — по преимуществу город купеческого сословия. Ими населен Китай-город; они исключительно завладели Замоскворечьем, и ими же кишат даже самые аристократические улицы и места в Москве, каковы Тверская, Тверской бульвар, Пречистенка, Остоженка, Арбатская, Поварская, Мясницкая и другие улицы. 4
Со вступлением России на путь капитализма наметилось явление «новых» купцов, образовавших ядро коренной московской буржуазии. Выходцы из купечества, благодаря своим состояниям легко перенимали образ жизни привилегированного сословия — дворян. «Отношение купечества к дворянству, как к сословию правящему, привилегированному, замкнутому в себе и заинтересованному в преследовании лишь своих узкосословных целей, было, естественно, полно недоверия, зависти, и недоброжелательства. Встретить дворянина или дворянку в купеческой среде было такой же редкостью, как купца или купчиху в дворянской. Если это происходило, то возбуждало всеобщее живейшее и притом саркастическое любопытство по отношению тех, кто нарушил обычаи своих каст. Если купец принимал дворян, это значило: добивается подряда, ордена или медали, норовит дочь выдать за благородного». Дворянке никак не полагалось выходить за купца иначе, как не имея юбки за душой. 5

В России относились к представителям купечества либо враждебно, либо презрительно, либо «сверху вниз», либо иронически. Для начала приведем очень правильную, нелестную ни для той, ни для другой стороны оценку дореформенных отношений помещиков к торговцам, которые имели место, пока еще не начался процесс утери экономической власти дворянским сословием.

«На купца смотрели, — пишет С. Атава, — не то чтоб с презрением, а так, как-то чудно. Где, дескать, тебе до нас. Такой же ты мужик, как и все, только вот синий сюртук носишь, да и пообтесался немного между господами, а посадить с собою обедать вместе никак нельзя — в салфетку сморкаешься. Не знаю, понимали ли, или лучше сказать, чувствовали ли купцы, что на них так «господа» смотрят, но если и понимали, они этого все-таки не показывали. Они делали свое дело, покупали и продавали, садились на ближайший стул от двери, вставали с него каждую минуту, улыбались, потели, утирались, будучи совершенно не в состоянии понять наших суждений о политике и всякой чертовщине, составлявшей предмет наших бесконечных рассуждений, как только мы, бывало, сойдемся…» <…> Загляните в какое угодно заведение — вы непременно встретите там купца, очень часто в мундире с «аглицкой складкой», с французской речью, но все же купца со всеми его «ордынко-якимонскими» свойствами, которые не выветриваются ни от каких течений, ни от какой цивилизации.6

В целом в первой половине 19 века, несмотря на постоянные попытки правительства стабилизировать состав и правовое положение купечества, оно, по выражению Р. Пайпса «пребывало в состоянии беспрестанных перемен». Верхушка купечества стремилась сочетать своих детей браком с дворянами, поскольку это давало более высокий социальный статус, доступ к государственной службе и право на покупку крепостных. Купцы, не уплатившие ежегодных гильдейских пошлин, выбывали в сословие мещан. Мелкие предприниматели из крестьян, мещан и ремесленников, сколотив минимальный капитал, необходимый для перехода в купеческое сословие, вступали в гильдии, внуки их могли стать уже дворянами. Таким образом, купечество в социальном своем плане являлось своего рода перевалочным пунктом для всех, кто двигался вверх или вниз по общественной лестнице.

Во второй половине 19 века в правовом положении купечества происходит значительные изменения. Только человек, выкупивший гильдейское свидетельство, имел право именоваться купцом. Лица, не принадлежащие ранее к купеческому сословию и выкупившие свидетельства, могли либо причисляться к купечеству, либо сохранить свое прежнее звание. Однако, поскольку сословные права купцов были значительными, правом сохранить свое прежнее звание пользовались немногие, преимущественно дворяне.

Об отношениях между дворянством и купечеством в Москве в конце XIX века любопытные мысли высказывал Немирович — Данченко:

«Дворянство завидовало купечеству, купечество щеголяло своим стремлением к цивилизации и культуре, купеческие жены получали свои туалеты из Парижа, ездили на «зимнюю весну» на Французскую Ривьеру и, в то же самое время, по каким-то тайным психологическим причинам заискивали у высшего дворянства. Чем человек становится богаче, тем пышнее расцветает его тщеславие. И выражалось оно в странной форме. Вспомним одного такого купца лет сорока, очень элегантного, одевался он не иначе, как в Лондоне, имея там постоянного портного… Он говорил об одном аристократе так: «Очень уж он горд. Он, конечно, пригласит меня на бал или раут — так это что. Нет, ты дай мне пригласить тебя, дай мне показать тебе, как я могу принять и угостить. А он все больше — визитную карточку». 7

Важнейшим источником пополнения рядов купечества на протяжении всего XIX века был приток предпринимателей из числа крестьян и мещан. Естественно, образовательный уровень сословия был крайне низок (как правило, образования не было вообще). Со временем все большее значение приобретали образовательный уровень и общая эрудиция предпринимателей. Если основатели купеческих династий были неграмотны или имели начальное или домашнее образование, то своим детям и особенно внукам они стремились дать лучшее образование.


До 70-ых годов купечество не имело сколько-нибудь серьезного политического веса, так как главную политическую роль играло, безусловно, дворянство. «Они делали свое дело, покупали и продавали», — как сказал о них Белинский. Однако в 70-ые годы наметился серьезный рост активности купечества на общественном поприще. Он был обусловлен как минимум двумя причинами: 1) — процессом перетекания капиталов и собственности от дворян к купцам после реформы 1861 г.; 2) — городской реформой 1870г. По этой реформе в городах избирались городские думы и управы. Возглавлял и думу, и управу городской глава. Круг избирателей определялся имущественным цензом, а так как самыми богатыми все чаще оказывались представители именно купеческого сословия, то доля купцов становилась все более и более значительной в составах дум (особенно в торговых центрах). Купцы все в больших размерах выделяли средства в пользу городов на самые разные цели. 8

Благодаря продвижению купцов вверх социальной лестницы, в последней четверти XIX века начинается процесс сближения сословий (или, как говорили тогда «слияния»). Об этом тогда много спорили. Следы этих споров мы видим в частности в разговоре Левина и Облонского в «Анне Карениной» Л. Толстого. Левин стал свидетелем невыгодной для Облонского продажи леса купцу Ракитину.

« — Однако как ты обходишься с ним! — сказал Облонский. — Ты и руки ему не подал. Отчего же не подать руки?

— Оттого, что я лакею не подам руки, а лакей во сто раз лучше.

— Какой ты однако ретроград! А слияние сословий? — сказал Облонский.

— Кому приятно сливаться — на здоровье, а мне противно».

В конце XIX века этот процесс приобрел очень наглядный характер. Купеческие особняки сооружались известными архитекторами в традиционно дворянских районах — на Воздвиженке, Пречистенке, Поварской, Никитской. Древние дворянские гнезда переходили в руки купцов-миллионеров. В этих особняках стали появляться новые обитатели — дети купцов. Не в пример отцам и тем более дедам, они получали образование в лучших гимназиях, в российских и заграничных университетах, воспитывались под присмотром гувернеров и внешне мало чем отличались от представителей родового дворянства.

При том что купцы все больше входили в систему хозяйственного управления страной, становясь депутатами дум, управ, городскими головами и даже губернаторами, они никогда не занимались политикой. Насквозь практический, а не философский склад ума, подталкивал их к практическим формам управления городами. И это было не только управление финансами, контроль за оборотом городского бюджета и грамотного распределения денег в перспективные отрасли городского хозяйства. Был еще один мощный инструмент — благотворительность. Щедрость российского купечества поражала своим размахом и соотечественников, и иностранцев. На деньги купцов открывались гимназии, училища, больницы, дома призрения, театры, выставочные галереи. Купцы учреждали именные стипендии лучшим учащимся, студентам, оплачивали обучение самых одаренных за границей, спонсировали спектакли и гастроли драматических и балетных труп. Купеческие фамилии украшали фронтоны самых красивых зданий в городе.

Вопрос о причинах столь щедрой благотворительности неоднократно обсуждался и мнений здесь много. Сказывалось, видимо и тщеславие купцов, еще недавно бывших простыми мужиками, которому и руки ни один дворянин не подавал: «Вот, мол, и мы не лыком шиты», и соревновательность — кто больше пожертвует, кто проспонсирует самый головокружительный проект и т.п. Внушительные суммы пожертвований, которые становились известны всем, придавали купцу огромный вес в обществе и это помогало от комплекса социальной неполценности. Но была ещё одна немаловажная причина. Это повышенная религиозность купцов, которые в желании благодать в жизни вечной следовали евангельской формуле: «Кто одел голого, накормил голодного, посетил заключенного, тот Меня одел, Меня накормил, Меня посетил».

Таким образом в экономическом расцвете Российской империи к 1913 г. огромную, если не решающую, роль сыграло сословие предпринимателей и промышленников, в основной массе состоящее именно из купцов, и в значительно меньшей — из дворян и разночинцев.

В 1917 г. купечество прекратило свое существование в связи с отменой сословного деления, а в последующие годы либо растворилось в общей массе строителей коммунизма, либо эмигрировало. Подобно тому как русская интеллигенция в лице писателей, художников, философов сохраняло культурное единство в ситуации эмигрантской разбросанности и бесприютности, русское купечество продолжало свою деятельность за границей. Деятельность русских коммерческих банков по всему миру велась ими с надеждой на скорое возвращение, на возможность послужить еще своему отечеству.

2.

Купцы в русской литературе до А. Н. Островского

В целом русская литература дает безотрадную картину купеческой бесчестности и плутовства. Следует отметить, что до середины XIX века образ купца, описание купеческого быта и нравов не особо интересовал русских писателей. Главными героями становились, как правило, дворяне (Чацкий, Онегин, Печорин, гоголевские помещики), крестьяне (пушкинские, тургеневские, некрасовские) или те, кому придумали имя «маленький человек» (бедная Лиза, Евгений из «Медного всадника», Ковалев, Башмачкин, Девушкин и т.п.). А вот купец появлялся редко.

Одним из первых произведений, изображавших купеческую среду, была почти забытая комедия П. А. Плавильщикова «Сиделец»9, где московский купец Харитон Авдулин вместе со своими собратьями – купцами, хочет обмануть и обобрать своего питомца, служащего у него сидельцем. Но вмешивается честный полицейский Добродетелев (!), и все кончается благополучно.

У И. А. Крылова есть басня, так и озаглавленная «Купец». В ней речь идет о наставлениях, которые давал купец своему племяннику: «Торгуй по-моему, так будешь не внакладе». Купец учит сбывать гнилое сукно за хорошее английское, но обманутым оказывается сам купец, так как покупатель расплачивается с ним фальшивыми деньгами. Очень показательны слова басни:



<…> Обманул купец: в том дива нет;

Но если кто на свет

Повыше лавок взглянет, —

Увидит, что и там на ту же стать идет…



У Н. В. Гоголя о купцах говорится немного. Положительных купеческих типов, как и у других русских писателей нет, зато некоторые их характеристики вошли в поговорку. Городничий в «Ревизоре» именует купцов «самоварниками», «аршинниками», «протобестиями», «надувалами морскими». «Самоварник» и «аршинник» — буквально приклеилось с легкой руки Гоголя к купцу.

Такую же короткую и меткую характеристику получает купец у А. Н. Некрасова в «Кому на Руси жить хорошо»:



Купчине толстопузому! —

Сказали братья Губины,

Иван и Митродор…

В стихотворении «Железная дорога» найдем и описание внешнего облика купца:

В синем кафтане — почтенный лабазник,

Толстый, присадистый, красный, как медь,

Едет подрядчик по линии в праздник,

Едет работы свои посмотреть.


Праздный народ расступается чинно…

Пот отирает купчина с лица

И говорит, подбоченясь картинно:

«Ладно…нешто… молодца!.. молодца!

У Салтыкова-Щедрина люди торгового сословия занимают незначительное место. Однако есть и у него интересные сведения. Приведем отрывок из монолога купца Ижбурдина:

«Прежде как мы торговали? Привезет тебе, бывало, мужичок кулей десяток, ну и свалишь, а за деньгами приходи, мол, через неделю. А придет он через неделю, и знать его не знаю, ведать не ведаю, кто таков. Уйдет бедняга, и управы на тебя никакой нет, потому что и градоначальник, и вся подьячья братья твою руку тянет. Таким-то родом и наживали капиталы, а под старость грехи перед Богом замаливали».

П. А. Бурышкин в своей книге «Москва купеческая» о неподражаемом комическом рассказчике, артисте Александринского театра в Петербурге И. Ф. Горбунове. Он сам писал монологи для своих сценических выступлений, которые по большей части не сохранились. Сцены из купеческого быта занимали в его репертуаре главное место. Была у него и более крупная вещь — комедия «Самодур», где по воспоминаниям читавших и видевших её он превзошёл самого Островского в обличении купеческой бесчестности и преступности.

Мельников-Печерский в своей хронике «В лесах» и «На горах» уделяет достаточно много места описанию купеческого быта в Нижнем Новгороде, его окрестностях и в отдаленных местностях (на ярмарку в Нижний собиралось полстраны). Это почти всегда раскольники, противники никонианской церкви (Мельников-Печерский был глубоким знатоком русского раскола и религиозные вопросы составляют основное содержание его хроник). Очень заняты этими вопросами герои из купеческой среды, но это не мешает им строить свое дело на обмане и мошенничестве, что говорит о какой-то незыблемости этих качеств в купеческих характерах независимо от веры. Есть в хронике «В лесах» один удивительный эпизод. Удивительный в силу своей исключительности (сложно, может даже невозможно найти подобные отзывы о купцах на страницах русской литературы). В беседе с главным героем Чапуриным, будущий его зять рассказывает ему о начале текстильного дела в Костромской губернии:

А как дело-то начиналось. Выискался смышленый человек с хорошим достатком, нашего согласия был, по-древнему благочестивый. Коноваловым прозывался. Завел небольшое ткацкое заведение, с легкой его руки дело пошло, да пошло. И разбогател народ, и живет теперь лучше здешнего. Да мало ли таких местов по России. А вежде доброе дело одним зачиналось. Побольше бы Коноваловых у нас было, хорошо бы народу жилось».

Эта цитата все-таки исключение из обширной галереи самоварников, аршинников, толстопузых купчин, плутов и мошенников.

Наибольшее количество образов из купеческой среды дал русской литературе А. Н. Островский. О нем речь впереди.

3.

Образы купцов в творчестве А. Н. Островского

«Купеческая тема» появляется у Островского уже в самых ранних его этюдах к «Запискам замоскворецкого жителя». Часть самых ранних очерков этого сборника была посвящена жизни чиновничества, в последующих (таких как «Замоскворечье в праздник» и «Кузьма Самсоныч») он обращается к купеческой среде, особенно выделяя её консервативность и невежественность. В этих очерках уже хорошо угадываются характеры знаменитой его комедии «Свои люди — сочтемся!».

Комедию «Свои люди — сочтемся!» принято считать первой в творчестве Островского. Однако первой законченной пьесой является одноактное произведение «Картина семейного счастья». Она представляет собой сцену из жизни купеческой семьи, её групповой портрет. Уже в ней хорошо просматриваются две темы, которые станут доминирующими в творчестве Островского — тема власти денег и семейного деспотизма. Уже в этой пьесе использован излюбленный прием драматурга — давать героям «говорящие» имена (главного героя зовут Антип Антипович Пузатов). Мы не останавливаемся подробно на этой пьесе по причине того, что она является «своеобразным прологом»10 к последующей — «Свои люди — сочтемся!» и потому что в ней «находятся задатки многого, что полнее и ярче раскрылось в последующих комедиях»11.

Первая полноактная пьеса Островского, появившаяся в печати — это «Свои люди — сочтемся!». Писалась она в 1846-1849 гг. под названием «Банкрот», а вышла под известным всем названием в журнале «Москвитянин» за 1850 г. Это одна из самых известных пьес Островского. «Купеческая тема» и связанные с нею темы денег, самодурства, невежества здесь представлены в полной мере. Эта пьеса интересна нам как художественное свидетельство очевидца купеческого быта, обычаев, языка второй половины сороковых годов XIX века, то есть в дореформенной еще России. Известно, что московское купечество по выходу пьесы потребовало открыть «дело» на Островского. Комедия подверглась запрещению, её печатание было признано ошибкой. Островский пять лет после этого находился под особым наблюдением полиции. Что же так возмутило московское купечество?

По мнению инициаторов «дела» Островского, драматург исказил положительный образ московского купца, сделав «вполне добропорядочных и уважаемых» людей мошенниками и преступниками. Они утверждали также, что злонамеренное банкротство, изображенное драматургом как явление закономерное и типичное для купеческой среды, таковым вовсе не являлось. Однако не все читатели и критики считали так. Г. В. Грановский, например, отзывался о пьесе, как о «дьявольской удаче»12; Т. Шевченко записал в своем дневнике: «…будто бы комедия Островского «Свои люди — сочтемся!» запрещена на сцене по просьбе московского купечества. Если это правда, то сатира как нельзя более достигла своей цели»13. Среди благожелательных критиков пьесы были В. Ф. Одоевский, назвавший комедию трагедией и поставивший её в один ряд с «Недорослем», «Горем от ума» и «Ревизором»14.
Драма ― очень специфический род литературы. Афиша, перечень действующих лиц с краткой характеристикой, коротенькие ремарки ― единственная возможность прямого обращения автора к читателю, единственный способ выразить свое отношение к происходящему. Затем все ложится на плечи действующих лиц и автор как бы устраняется из действия, не давая ему никаких истолкований и комментариев, которыми пользуются авторы эпических жанров.

Хотя афиша и ремарки открывают драматургу некую возможность сказать читателю кое-что о героях своей пьесы (то, что Пушкин называл «предполагаемыми обстоятельствами»), обычно афиши драматургов очень скупы.

Не то у Островского. Во всех его пьесах афиши содержательны. Начинается она с названия пьесы — «Свои люди — сочтемся!» Расчет между своими? Парадокс. Только не для купеческого круга, где все привыкли измерять рыночными понятиями. Все действующие лица пьесы — «свои люди», родственники или как бы сейчас сказали сотрудники. Но не только поэтому они «свои». Островский хочет показать, что все они одинаково безнравственны и рассчитываются друг с другом одной «монетой» — предательством ради денег. Так само название пьесы «Свои люди ― сочтемся!» обращает нас к теме семейственности и к теме денег.

Далее идет определение жанра ― комедия в четырех действиях. «Толстопузый купчина», «аршинник» прекрасно подходит в герои комедии.

Затем афиша дает имена действующих лиц. Островский любил наделять героев «говорящими» именами. Эти имена прямо соотносятся с неизменными внутренними качествами героев (традиция хорошо известная по Фонвизину, Пушкину, Достоевскому и пр.). За такую «прямолинейность» Островский не раз выслушивал упреки критиков, которые считали этот прием старым и наивным (его корни в классицизме), но до конца жизни он не отказался от этого приема.

Прием этот у Островского не так прямолинеен, как кажется. Значащая фамилия никогда не определяет у него весь образ, «она служит лишь одним из средств характеристики, указывая на какое-то свойство образа». 15 Во многих случаях у Островского черты и особенности действующих лиц далеко не покрываются их именами и фамилиями в том смысле, что качества, акцентированные в имени, не всегда неизменны. В «Свои люди ― сочтемся!» изображается катастрофическая перемена, сдвиг в человеческих отношениях, в социальном положении главных героев. Эти события полностью меняют социальное положение героев (кто был «никем» — становится «всем»). Герой меняется, а имя остается. И. С. Тургенев, например, в этой пьесе выше всего оценил именно действенность этого приема. Он восхищался «окончательной сценой», где отец семейства уже больше не Самсон, не Силыч, не Большов, уже не самодур вовсе, а жалкий человек, которого растаптывают и дочь, и зять. А зять в финале по жестокости своей уже никак не вяжется ни с искательной фамилией Подхалюзин, ни с ласкательным именем и отчеством Лазарь Елизарыч.

Итак, обратим внимание на поэтику имен. Главный герой Самсон Силыч Большов. Имя Самсон Отчество Силыч и фамилия Большов говорят сами за себя. В них передана оценка героя окружающей средой, соответствующая и его самооценке. Имя прочитывается буквально как Богатырь – Большая Сила. Такое семантическое излишество (каждое из этих слов уже выражает нужный смысл), троекратный повтор гиперболизируют могущество героя и одновременно делают его комическим. Если провести небольшой культурологический анализ, то мы увидим, что Самсон по ветхозаветной легенде — поверженный, ослепленный богатырь, побежденный хитростью. Таким образом, только именованием своего героя на афише драматург уже определяет исход конфликта для него.

В начале пьесы перед нами действительно всесильный хозяин, в расцвете лет, сил и бизнеса. В конце — покрытый позором, сопровождаемый конвоем, скрывает свое лицо от горожан, на которых без совсем недавно смотрел сверху.

Жена Большова — Аграфена Кондратьевна. Имя и отчество указывает на происхождение из крестьян. Даже Устинья Наумовна называет Большову паневницей.

В имени приказчика Лазаря Елизаровича Подхалюзина можно услышать: подлиза, подхалим, юлить, лебязить. Но таким он является только в начале пьесы. Заполучив деньги и став купцом, ему уже не нужно пользоваться своими умениями. Но фамилия-то осталась. Она как напоминание о том, каким путем добыты эти деньги.

Устинья Наумовна, сваха. Имя напоминает что-то узкое, скользкое, проворное, а фамилия, что она сама себе на уме (ей действительно, по роду занятия нужно блюсти свой интерес — с кого платок, с кого материю на платье и т.п.). Будучи «сама себе на уме» она из любых ситуаций выходит «сухой».

Стряпчий, Сысой Псоич Рисположенский. При имени Сысой Псоич вспоминаются псы, лысины, «брысь!» и т.п. Замечательно по поводу этого имени резюмирует Аграфена Кондратьевна (действ. I, явл. 8): «А Псович так Псович! Что ж, этого ничего! И хуже бывает, бралиянтовый!». В фамилии мы слышим «расположение и ложь». Беспринципность проявилась в его перепродаже услуг от одного заказчика другому.

Слуги в доме у Большова: ключница Фоминишна (ее называют по отчеству на крестьянский манер); Тишка, мальчик (тихий-то тихий, но плутовскую сноровку начинает проявлять — «в тихом омуте…»). К Фоминичне и Тишке относятся в доме сверху вниз, хотя Большовы еще недавно были такими же крестьянами, как они. «Ты, Фоминишна, родилась между мужиков и ноги протянешь мужичкой», — говорит Липочка, ощущая свое безусловное превосходство.

Особняком в череде этих имен стоит имя дочери Большова — Олимпиады Самсоновны. Откуда в необразованной семье столь оригинальное иностранное имя? Как мы уже говорили выше, купцы в своем желании избавиться от комплекса мужицкой неполноценности пытались перенести привычки, манеры, моду дворянства в свой быт. Имя дочери — дань извечной зависти купцов к благородному происхождению дворян. Оно как бы должно было говорить за всю семью: вот, мол, и мы не хуже вас, благородных. Столь кричащее имя вкупе с невежеством его носительницы, создает комический эффект. Но нельзя забывать и о его этимологии: Олимп, победная вершина слышится в нем. И действительно, после событий, поставивших все с ног на голову, Олимпиада Самсоновна — одна из всех участников по-прежнему «наверху». В начале пьесы она при батюшкиных деньгах, в конце — при мужних.

Таким образом, несмотря на краткость, афиша пьесы очень информативна, а внимательное отношение к поэтике имен позволяет глубже понять замысел пьесы.

В тексте самой пьесы драматург (в отличие от автора эпического произведения) почти лишен возможности пояснять поступки своего героя, что-то договаривать за него или подробно объяснять свою авторскую позицию к происходящему. Все эти функции передает речь героев. В диалогах и монологах развивается драматическое действие и поэтому речь персонажа в драме ― это главный способ создания характера. Анализ речи дает возможность увидеть и социальное положение героя, и уровень образованности, и воспитанности, и уровень притязаний.

Из разговоров героев мы узнаем предысторию семьи Большовых. И муж, и жена — выходцы из самых крестьянских низов. То есть все действующие лица в этом отношении «одного поля ягоды». Рисположенский да Устинья Наумовна из городского мещанского сословия, что не дает им никаких преимуществ. Но если социальное происхождение героев одинаково, то социальное положение — нет. Большов — большой человек, толстосум, один из хозяев города. На свое окружение он смотрит свысока. Он чувствует свое право на это, ведь все либо живут на его деньги, либо ждут от него подачки. В подчиненном положении от него и жена с дочерью. Покой жены зависит от его прихотей и настроения. Даже судьбу своей единственной дочери он решает самодурством: «На что ж я и отец, коли не приказывать? Даром. Что ли, я её кормил? <…> А не сядешь, так насильно посажу и заставлю жеманиться. <…> Велю, так и за дворника выдешь!» (действ. III, явл. 4).

Поведение Большова в семье для него абсолютно естественно — он не видел других образцов, тонкости этикета ему не знакомы. Также естественно для него и поведение в делах: мошенничество во имя выгоды не воспринимается им как преступление, напротив — это единственно возможный путь сколачивания капитала. Поэтому он так легко соглашается на авантюру с обманом кредиторов и псевдобанкротством. Для нет проблемы преступить закон. Для него это скорее вопрос азарта, как в карточной игре: рискнуть или не рискнуть, скинуть карту или нет? И Большов — явление не единичное, а вполне типическое. Автор специально предусмотрел доказательство этому — чтение газеты, где список специально объявивших себя банкротами купцов таков, что не хватает терпения его дочитать.

Поэтому давая оценку купцу Большову, а в его лице и всему купечеству образца 1846-1849 гг., мы должны понимать, что его моральный облик результат не сознательного выбора, а неосознанного подчинения поведенческому стереотипу. Он искренне уверен, что не совершает ничего предосудительного. Деньги изменили его внешний облик, жилище. Дали ему возможность иметь прислугу и тем самым в корне изменить свой быт в сторону комфорта. Деньги позволили обучать дочь модным штучкам, вроде танцев, фортепиано, покупать ей ворох модных платьев. Но деньги не поколебали его нравственных устоев, потому что моральный облик может меняться лишь в результате серьезной внутренней работы над собой. Большов на это не способен. Он слишком необразован, невежествен для этого. Он не умеет мыслить никакими категориями, кроме выгоды. Он набожен, но эта набожность — примитивное понимание религии и церкви как способа и места замаливания грехов. Представление этой среды об истиной христианстве наглядно выразила Фоминишна в разговоре с Липочкой: «Да на что тебе дались эти благородные? Что в них за особенный скус? Голый на голом, да и христианства-то никакого нет: ни в баню не ходит, ни пирогов по праздникам не печет…» (действ. I, явл. 6)

Большов жесток, азартен и наивен одновременно, и причина этому — невежество.

Казалось бы, проблема невежества, необразованности в младшем поколении может быть снята с помощью денег. Нет никакой проблемы дать Олимпиаде Самсоновне любое образование, и она действительно чему-то обучалась. Даже недалекая Устинья Наумовна понимает, что Липочкина «просвещенность» гроша ломаного не стоит: «Воспитанья-то тоже не бог знает какого: пишет-то, как слон брюхом ползает, по-французскому али на фортепьянах тоже сям, там, да и нет ничего; ну а танец-то отколоть — я и сама пыли в нос пущу» (действ.II, явл.7). Но никакое образование (а Липочкино тем более), не подкрепленное семейными традициями, культурой отношений и каждодневного общения, не может «окультурить» девушку. Она немногим отличается от своих родителей. В чем-то она даже страшнее их. В четвертом акте есть жуткая сцена, когда Липочка, глядя в окно, хладнокровно говорит: «Никак тятеньку из ямы выпустили — посмотрите, Лазарь Елизарыч!» (дейст. IV, явл. 3). На наш взгляд, это главная мораль пьесы, выраженная не в дидактической форме, а в виде краткой, как бы ничего не значащей реплики, которая поражает несоответствием того, кто говорит и того, как он это говорит: дочь говорит об освобождении родителя как о рядовом событии.

«Сон разума порождает чудовище» — и Липочка — чудовище порожденное невежеством отца и окружения. Ни французский, ни фортепьяно, ни танцы не сделали её «благородной». Она черства, беспринципна и не способна на любовь. Любовь — это духовное соединение двух людей. Никакой духовностью она не обладает, а соединить свою жизнь способна лишь из расчета — вчера она и слышать не хотела о «неблагородном» Подхалюзине, а назавтра прекрасно чувствует себя в союзе с ним и его деньгами.


Итак, в пьесе «Свои люди — сочтемся!» мы видим портрет купца образца 1946-49 гг. с присущими людям этого сословия азартом в получении прибыли, примитивно понимаемой религиозностью, самодурством, наивностью. Эти качества обусловлены его невежеством: он совершенно не в состоянии подниматься над деньгами и размышлять моральными категориями. Расчет, а еще больше азарт, подталкивают его к одной преступной авантюре — посчитаться со всеми кредиторами. Но поверенные в его делах Подхалюзин и Рисположенский находят свой расчет и, не задумываясь, предают Большова. Все они стоят друг друга — живут расчетом и не останавливаются перед преступлением, они — свои люди. И они сочлись — одно моральное преступление потянуло цепочку других.

Самый свой из «своих людей» — дочь — тоже рассчиталась со своим отцом. На его собственническое отношение к ней («Мое дите — за кого хочу, за того и отдаю») она ответила холодным равнодушием к его судьбе.



4.

Образы купцов в пьесе А. Н. Островского «Бесприданница»

В «Бесприданнице», представляющей собой вершину позднего творчества Островского, представлена, по словам Л. М. Лотман, «тщательная разработка всех оттенков сложной психологии представителя среднего слоя общества, его внутренних противоречий <…> Писатель как будто рассматривает этого героя с более близкого расстояния, видит его более «крупным планом, чем прежде».16

Это пьеса 1879 г. и от пьесы «Свои люди — сочтемся!» её отделяет 30 лет. За это время случилась отмена крепостного права, городская реформа 1870 г., неуклонно развился процесс дворянского «заката», слияния сословий. Как мы уже говорили в первой части своей работы, торгово-промышленное сословие или буржуазия, как стали называть его на французский манер, представляло собой пеструю картину: основную массу в нем, конечно, представляли купцы, меньшую часть — дворяне и разночинцы, занявшиеся коммерческой деятельностью. Их, бывших представителей разных сословий, еще так недавно разделенных непреодолимой преградой сословной морали, теперь объединял род занятий, а зачастую и ведение общих дел. «Бесприданница» дает читателю очень наглядное представление об этом периоде русской истории.

Островский представляет нам героев, оказавшихся в обстановке сдвига целых социальных слоев, столкнувшихся с необходимостью менять свои бытовые привычки, круг общения, а зачастую и нравственные убеждения. Перед нами предприимчивые купцы с широким размахом в делах — Кнуров и Вожеватов, энергичный и деятельный дворянин Паратов, «благородная» (т.е. дворянского происхождения) бесприданница Лариса Огудалова и мелкий чиновник мещанского сословия Карандышев.

В образе миллионера Кнурова мы видим тип «нового русского», говоря современным языком. Судя по возрасту Кнурова, он начинал свою предпринимательскую деятельность примерно лет тридцать назад, т.е. он вполне «годится» в дети купцу старшего поколения — Самсону Силычу Большову. В его фамилии мы слышим «кнут» и «норов», что, видимо, соответствует его характеру и способу ведения дел. Зато его имя — Мокий Парменыч — напоминает о его «низком» происхождении. Это уже совершенно другой тип купца, нежели поколение Большова. Деньги и приобретаемая за их счет свобода сыграли свою роль: он презирает провинциальную публику и «разговаривать <…> ездит в Москву, Петербург да за границу».

Вожеватов — представитель еще более молодого поколения купцов. Он один из владельцев очень крупной торговой фирмы, для него не проблема купить пароход и «по костюму он европеец». Оба они развлекаются поездками в Париж на всемирную выставку, а в родном волжском городе Бряхимове испытывают страшную скуку и готовы дорого платить за развлечения.

Драма начинается в праздник, и из первых реплик персонажей зритель узнает, что в такие дни времяпрепровождение рядовых бряхимовцев состоит из посещения обедни, сытной трапезы, семичасового «отдыха» и чаепития «до третьей тоски». Купеческая же аристократия развлекается моционом и питьем шампанского под видом чая. Богачи скучают и только появление Паратова заставляет их встряхнуться. О появлении Паратова возвещает пушечный выстрел. Еще с XVIII века вельможи сопровождали свои бурные развлечения пушечными выстрелами. Паратов — «барин», дворянин, и эта пушка публичное напоминание о его барстве. Для купцов же, во всем хотевших походить на дворян, это признак почета, значительности лица.17 Еще один признак вельможества — наличие рядом шута, купленного Паратовым актера Счастливцева по прозвищу Робинзон, которого он широким жестом, как вещь, по старой барской привычке одалживает Вожеватову.

Паратов приезжает в Бряхимов красиво и с размахом отпраздновать расставание со своей свободой, которую он продал за несколько миллионов приданого. Праздник, шум, залихватская барская щедрость словно выливаются на городскую набережную с его приездом. Заскучавшие купцы вливаются в компанию Сергея Сергеича. Сегодня они люди одного круга: купеческие деньги и необходимость дворянина заниматься предпринимательством уравняли их. Но память о недавней сословной разобщенности глубоко сидит в них.

Солидные купцы, например, осуждают театральное поведение Паратова, видя в нем демонстрацию своего наследного барства: «Чего другого, а шику довольно». Характер Паратова противоречив, он воплощение переломной эпохи слияния сословий. Дворянин, вынужденный заняться предпринимательством, он должен стать «своим человеком» среди купцов, иначе он просто не сможет делать бизнес. Он должен разделить их вкусы и удовольствия, их «коммерческий» взгляд на жизненные ценности. Внешне он достаточно легко вписывается в эту систему, однако слова о «торжестве буржуазии» и грядущем «золотом веке» все-таки звучат из его уст пародийно.

В Паратове сочетаются черты энергичного и беспощадного предпринимателя и широкого нерасчетливого барина. О продаже своей любимой «Ласточки» он хладнокровно говорит: «Что такое жаль, этого я не знаю. У меня <…> ничего заветного нет; найду выгоду, так все продам, что угодно. А теперь, господа, у меня другие дела и другие расчеты…». Одновременно с этим дворянские традиции диктуют ему необходимость «барского поведения», которое утвердилось в сознании обывателей, как идеал: он проявляет щедрость, открытость, ведет себя с уверенной непринужденностью человека, принадлежащего к избранному кругу. Именно поэтому Лариса не допускает сравнения Паратова с кем бы то ни было. Она говорит Карандышеву: «С кем вы равняетесь! Возможно ли такое ослепление! Сергей Сергеич… это идеал мужчины. Вы понимаете, что такое идеал? Быть может, я ошибаюсь, я еще молода, не знаю людей; но это мнение изменить во мне нельзя, оно умрет со мной».

Паратов жертва времени. Он вынужден постоянно догонять купцов в умении приумножать капиталы (даже ценою женитьбы на деньгах), но при этом не может забыть своего дворянского происхождения и вынужден мириться с внутренним дискомфортом в обществе купцов и чиновников. Его вынужденное поведение «и вашим и нашим» не может сделать его счастливым. Втягиваясь в эту жизнь, Паратов постепенно утрачивает дворянские понятия благородства и чести. Ход истории не остановить и такие, как Паратов, никогда не смогут вернуться в золотой век дворянства и это Островский показывает наглядно: колебания между любовью и деньгами у него сиюминутны и разрешаются в пользу денег, а символ ушедшей дворянской эпохи — благородная Лариса — погибает, унося в могилу невозвратный идеал мужчины-дворянина.

Если образы дворян — Паратова, Ларисы, её матери — полны драматизма, то от образов купцов — Кнурова и Вожеватова — напротив, веет спокойствием и невозмутимостью. По преимуществу они скучают. Занимают их лишь расчеты прибыли. Даже присутствие при человеческой драме не лишает их этого спокойствия. Они и в этой ситуации способны решать сердечные дела жребием, торгом. Они живут все теми же интересами, что и их отцы и деды тридцать лет назад, только деловой кругозор стал шире, денег больше, синий сюртук сменился на европейское платье. Они уже общаются с дворянами на равных и те даже попадают в материальную зависимость от них, но они не способны возвыситься до понятий дворянского благородства и чести.



Заключение

Русская литература до А. Н. Островского оставила совсем немного примеров обращения к образу русского купца. По преимуществу это комические или сатирические портреты и зарисовки купеческого быта и нравов. По настоящему полно образ этого сословия представлен в творчестве А. Н. Островского, охватывающем сложный и насыщенный период русской истории — 40-ые – 80-ые гг. XIX века.

Это время принято называть пореформенным: отмена крепостного права, земская, судебная реформы 60-ых годов, городская реформа 1870 г. очень сильно изменили социальный облик России. Начался процесс так называемого «дворянского оскудения» и стремительное развитие купеческого сословия. Эти процессы привели к явлению, известному под названием «слияние сословий».

На сегодняшний день пьесы А. Н. Островского — одно из самых важных свидетельств той эпохи, свидетельство не менее значимое, чем документы. Пьесы Островского — это зарисовки с натуры, рассчитанные на очень скорое представление на сцене (известно, что для той поры обычным сроком для постановки свежей пьесы была неделя – две). Натуральность представленного драматургом доказывается откликами современников и воспоминаниями потомков купеческих родов.

В работе рассмотрены первая полноактная пьеса «Свои люди — сочтемся!» и одна из последних пьес Островского «Бесприданница». Выбор материала обусловлен возможностью увидеть внутренние перемены в психологии, поведении, привычках, в системе ценностей представителей торгового сословия.

Анализ пьесы «Свои люди — сочтемся!» представил нам картину купеческой семьи, в которой отразились самые яркие тенденции в развитии купечества той эпохи. Мы видим портрет купца образца 1946-49 гг. с присущими людям этого сословия азартом в получении прибыли, примитивно понимаемой религиозностью, самодурством, наивностью. Мы видим, как купеческая дочь во что бы то ни стало желает выйти замуж за благородного, пусть даже и не очень богатого жениха. Большие деньги еще не могут разрешить комплекс «мужицкой неполноценности» и купцы мечтают породниться с дворянами. В старшем поколении семьи Большовых образование почти полностью отсутствует, за исключением примитивной грамотности (чтение газеты). Образование здесь заменяет нехитрая наука «надувать» покупателя, которую вовсе не считают аморальной. В младшем поколении, представленном единственной дочерью Олимпиадой, тоже видим лишь суррогат образования: «Воспитанья-то тоже не бог знает какого: пишет-то, как слон брюхом ползает, по-французскому али на фортепьянах тоже сям, там, да и нет ничего…».

Островский ясно дает нам понять, что, несмотря на острое желание молодого купеческого поколения породниться с дворянами, это пока еще невозможно, слишком закрыты еще друг от друга эти сословия, пока это люди совсем разного круга. Судьба Липочки тому подтверждение — она все-таки связывает свою судьбу с человеком своего круга и уровня. Но все-таки сам факт того, что купеческая дочка всерьез мечтает об этом, говорит о переломе мужицкой психологии. Несмотря на то, что матушка «паневница», а тятенька еще недавно сам рыбой торговал, эта семья уже пользуется прислугой, пытается следить за новинками моды в высшем свете и вообще всячески «вытравляет» в себе память о своем происхождении.

В пьесе «Бесприданница», написанной спустя 30 лет, мы видим совершенно иной образ купца. Перед нами предприимчивые люди с широким размахом в делах — Кнуров и Вожеватов. Правда, имя старшего из них — Мокий Парменыч — напоминает о его «низком» происхождении, но это уже совершенно другой тип, нежели поколение Большова. Деньги и приобретаемая за их счет свобода сыграли свою роль: они презирают провинциальную публику и «разговаривать <…> ездят в Москву, Петербург да за границу». Для молодого купца Вожеватова не проблема купить пароход и «по костюму он европеец». Оба они развлекаются поездками в Париж на всемирную выставку, а в родном волжском городе Бряхимове испытывают страшную скуку и готовы дорого платить за развлечения. Особенно интересны эти образы в связи с появлением в одном кругу с ними потомственного дворянина Паратова. Случилось то, о чем мечтало старшее поколение купцов. Теперь дворяне и купцы — люди одного круга, их объединяет предпринимательство, общие дела. Для дворянина это все еще унизительно, и это чувствуется в иронии Паратова, говорящего о «золотом веке». Чувствуют сохраняющиеся различия и купцы, привычно отделяющиеся от дворянина. Окончательного слияния сословий еще не произошло, но то, что так прочно разделяло два сословия, — понятие о дворянском благородстве и чести — дворянством утрачивается (отказ от любимой женщины ради денег), а купцами не перенимается. Все это происходит оттого, что сам род предпринимательской деятельности диктует и Паратову, и Кнурову с Вожеватовым ставить во главе своей системы ценностей расчет, а не благородство.



К сожалению, после Островского, ушедшего из жизни в 1886 г., русская литература не занималась столь внимательно судьбою торгово-предпринимательского сословия. Появлялись отдельные образы у Чехова, Горького и других писателей, но они носили второстепенный характер. Литературу больше интересовали не слияние сословий, а революционные катаклизмы. После 1917 г. купечество растворилось, как и все прочие сословия.



1Ульянова Н. Г., Шацилло М. К. Предисл. к кН.: Бурышкин П. А. Москва купеческая: Мемуары — М.: Высш. Шк., 1991— С. 15

2 Там же — С. 17

3Ульянова Н. Г., Шацилло М. К. Предисл. к кН.: Бурышкин П. А. Москва купеческая: Мемуары — М.: Высш. Шк., 1991— С. — С. 102 - 103

4 Белинский В. Г. Статьи и Рецензии 1841 – 1845. — М.: ОГИЗ, 1948 — С. 778-779

5 Ульянова Н. Г., Шацилло М. К. Предисл. к кН.: Бурышкин П. А. Москва купеческая: Мемуары — М.: Высш. Шк., 1991 — С. 19.

6 Там же — С. 96 — 97

7 Симонеев Ю. А. Купец в пореформенной России. — Саратов: изд. СГУ, 1999. — С. 99

8 Гончаров Ю. М. Сословный состав русской провинции в середине XIX века. — Иркутск, 2000. — С 31.

9 Сидельцами называли продавцов в купеческих лавках.

10 Владыкин Г. И. А. Н. Островский: вступительная статья к Собр. соч. в 10-ти т. — Т. I. — С. 10.

11 Добролюбов. Н. Полн. Собр. соч., т. 2. — М.: Гослитиздат, 1935. — С.61.

12 Герцен в заграничных коллекциях / Литературное наследство. Т. 64. — М.: АМН СССР, 1958. — С. 137.

13 Цит. по изд.: Владыкин Г. И. А. Н. Островский: вступительная статья к Собр. соч. в 10-ти т. — Т. I. — С. 12.

14 Там же. — С. 13.

15 Ревякин А. И. Искусство драматургии А. Н. Островского. — М.: Просвещение, 1974. — С. 175.

16 Лотман Л. М. Драматургия А. Н. Островского / История русской драматургии: вторая половина XIX – начало XX века (до 1917 г.). — Л.: Наука, 1987. — С. 149.

17 В комедии Островского «Горячее сердце» разбогатевший подрядчик приобретает пушку, выстрелами которой сопровождает свои кутежи и развлечения. Купеческий сын Вася Шустрый говорит об этом с восхищением и завистью: «Пушку купил <…> По его капиталу необходимая это вещь. Как пьет стакан, сейчас стреляют <…> другой умрет, этакой чести не дождется»