О. В. Цветков Р. В. Цветкова Наши воспоминания ииц «Осенние листья» Калининград 2007 - pismo.netnado.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
По статье «Ювелирные изделия с бриллиантами: оценка эластичности... 1 33.47kb.
Пособие по ндс часть I. Общие положения глава 23 12018.27kb.
Принят Государственной Думой 6 июля 2007 года Одобрен Советом Федерации... 2 344.71kb.
Юрий Фалик (род. 1936) «Два молитвословия» для женского хора a capella... 1 13.14kb.
По состоянию на 01. 02. 2011 в ред. Фз от 22. 08. 2004г. №122-фз; 1 313.89kb.
Главмастер Проданов Дмитрий Владимирович (Мандер), г. Казань Мастер... 1 40.23kb.
Ширма, стоит посередине сцены, используется для выхода участников 1 234.38kb.
3-образуйте и напишите по-латыни односложные клинические термины... 1 53.59kb.
Застой вредная остановка в движении 1 113.67kb.
В рамках городской целевой комплексной Программы «Образование и здоровье»... 1 99.04kb.
№23 (243) июнь 2010 Ветеринария Кузбасса 3 Тысячелистник обыкновенный 1 47.99kb.
Закон Республики Казахстан от 5 октября 1994 г 1 63.1kb.
Урок литературы «Война глазами детей» 1 78.68kb.
О. В. Цветков Р. В. Цветкова Наши воспоминания ииц «Осенние листья» Калининград 2007 - страница №1/5

О. В. Цветков

Р. В. Цветкова

Наши
воспоминания

ИИЦ «Осенние листья»

Калининград

2007

Первое русское издание

Электронная версия в Интернете: http: //sda-books.narod.ru
При издании книги сохранены авторские стиль и орфография
В этом автобиографическом повествовании — не только страдания, го­рести и радости, выпавшие на долю автора в его искреннем поиске Бога. Здесь он высвечивает, как бы изнутри, одну из самых закрытых адвентист­ских организаций России, называемую — церковь Верных и Свободных
Адвентистов Седьмого Дня Реформационного Движения (ВС АСД РД), до сего дня находящуюся в состоянии строгой конспирации и секретности, как завесой, окутавшую себя не только от внешних, но и от своих же собственных адептов. Поэтому, даже в наш век Интернета, информация, доступная для независимого исследователя об этом течении адвентизма, до сих пор остается крайне скудной, предвзятой и противоречивой.

Автор, входивший в состав высшего руководства и состоящий в близком родстве с одним из основателей церкви ВС АСД РД — Шелковым В. А. (именем которого иногда называют воссозданную им организацию — «шелковцы»), был испытан в вере во Христа; пройдя длительные лишения свободы, гонения и изоляцию — не только от Советской власти, но и от своих «братьев по вере», из первых уст передает ясную, хронологически точную картину произошедшего.

Надеемся, что его путь, его выбор, его опыт, которым автор делится с нами, помогут интересующемуся читателю сделать самостоятельные выводы и произвести свой независимый выбор.

Книга является редким, а может быть, единственным на сегодняшний день опубликованным свидетельством очевидца не только кризиса в отдельно взятом движении ВС АСД РД, но и кризиса всего адвентистского движения в целом. Не будем забывать, истина — историческая истина — принадлежит только Богу, поэтому часто случается так, что:



«Первый в тяжбе своей прав, но приходит соперник его и исследывает его» (Книга Притчей Соломоновых 18:18).

От редакции

© О. В. Цветков, Р. В. Цветкова, 2007

© ИИЦ «Осенние листья», 2007
Часть I


«В тесноте Ты давал мне простор»

«Письменное свидетельство

всегда сильнее устных».

Урия Смит
Вступление

В «Свидетельствах для церкви», том 7, даны следующие наставления:

«Когда собратья, посвятившие всю свою жизнь служению Божьему, будут приближаться к концу своей земной истории, Дух Святой побудит их рассказать о своих личных опытах, которые они имели в святой работе. Воспоминания о чудесных делах по отношению к Его детям, о Его великой благости в избавлении их во время испытаний необходимо повторять всем новообращенным. Следует рассказывать им и о тех испытаниях, которые пришлось перенести служителям Божьим из-за отсутствия некоторых личностей, однажды трудившихся вмес­те с ними. А также необходимо рассказывать о действии Святого Духа, разоблачавшего ложные утверждения, высказанные против тех собратьев, которые начатую жизнь твердо сохранили до конца...

Господь желает, чтобы более молодые работники приобретали мудрость, силу и зрелость через общение со старыми работниками, которые еще до сих пор сохранены для святого дела» (Свид. т. 7, стр. 288—289).

А в «Желании веков» написано:

«Богу угодно, чтобы мы, рассказывая о Его верности, открывали миру Христа. Мы должны признать Его благодать, которая проявлялась через праведников древности. Но самым действенным будет свидетельство о нашем собственном опыте. Мы свидетельствуем о Боге, когда в нас действует Божественная сила. Жизненный опыт каждого человека уникален. Бог желает, чтобы мы возносили Ему хвалу, исходя из своих личных переживаний. Если эти драгоценные признания во славу Его благодати подкрепляются жизнью по заветам Христовым, они непреодолимо влекут душу ко спасению» (стр. 347).

Сегодня, 12 октября 1998 года, в день своего семидесяти­трехлетия со дня рождения, побуждаемый Богом и по просьбе собратьев, я решил начать описание своей жизни служения Господу; жизни сложной и трудной, при которой пришлось пройти четыре судимости и 16 лет заключения за религиозные убеждения, находясь, в основном, на строгом режиме содержания.

К этому же пришлось бороться с различными возникающими религиозными заблуждениями; с теми людьми, которые отступили от заповедей Закона Божьего; с теми, которые, возомнив о себе как о Христах, «ныне буквально во плоти родившихся», стали вводить совершенно чуждые христианству учения. Последняя борьба была наиболее трудная и тяжелая. Но Господь помогал и поддерживал в борьбе за правое дело.

Взирая на пройденный этап жизни, невольно приходят на память слова Давида, обращенные к Господу: «В тесноте Ты давал мне простор» (Пс. 4,2).

Даже в самых трудных обстоятельствах тесноты, когда как будто бы уже никакого выхода не было, неожиданно проявлялась помощь и выход из критического и кажущегося безнадежного состояния. Господь и в тесных житейских обстоятельствах давал простор и поддержку.

Слава Ему за всё!

Поделиться опытами нахождения под следствием, в местах заключения; поделиться опытами работы на ниве духовной — это моя цель в данном труде.

Да поможет мне Господь в этом!

О. Цветков

Глава I


Мое знакомство с адвентистами

О моих родителях и нашем воспитании


Мои родители были из интеллигентных семей. Отец работал главным бухгалтером большого завода, мать — учительницей начальных классов.

Несмотря на атеистическое окружение, они, хотя и не активно, но придерживались православной церкви и никогда не отвергали существования Бога, а это в то время рассматривалось как криминал. В таком же воззрении они воспитывали и нас, своих детей. В силу такого воспитания, когда вступление в комсомол было чуть ли не обязательным для всех учащихся старших классов, мы, я и сестра-двойняшка, отказались и были единственными не вступившими в комсомол, поскольку он предусматривал отказ от признания Бога. В силу этого, мы подвергались многим насмешкам и презрению со стороны других учащихся и преподавателей школы. Но это нас не смущало, а наоборот, укрепило в наших воззрениях. К тому же презрение со стороны одноклассников послужило как бы преградой, препятствием к тесной дружбе, а отсюда и участию в общих развлечениях, которые подчас носили не совсем чистый характер.

Мое дальнейшее уверование
В 1943 году меня послали на работу в паровозоремонтный завод, помощником машиниста дизельной электростанции. Машинистом же моим был человек верующий, но совсем недавно познакомившийся с адвентистским учением. От него я впервые услыхал адвентистскую весть и познакомился с десятисловным Законом Божьим. Мне он очень понравился. Краткие, понятные и в то же время глубокие моральные принципы этого Закона вписывались полностью в мои понятия и жизнь, ибо еще до их познания я уже во многом жил по ним.

Хотя мой отец и курил и иногда употреблял спиртные напитки, но мама, показывая на отрицательные стороны подобного употребления, воспитала так, что я в своей жизни никогда не брал в рот ни одной капли алкогольных напитков и никогда не курил. Даже и отец, несмотря на то, что сам курил и иногда выпивал, постоянно говорил мне, чтобы я этого не делал. Помню, как он пропустил табачный дым через носовой платок, а затем, показывая оставшееся на платке коричневое пятно, пояснял мне, что подобная же копоть оседает и на легких курящегося человека, что отрицательно влияет на здоровье и сокращает жизнь.

Начало празднования субботы
Единственное, что мне из заповедей Закона Божьего трудно было выполнить, — это заповедь о субботнем покое. Я отчетливо понимал и вполне соглашался, что в этот день я не должен был заниматься своей обычной работой, потому что этот день должен быть посвящен для Господа. Но в вопросе, как добиться отдыха в этот день, стояли громадные препятствия. На заводе, в виду войны, выходных дней вообще не давали. А если кто не выходил на работу, его судили по военной статье как дезертира с армии. (Железная дорога была в то время на военном положении.)

Как же быть с субботой?

Совесть мне подсказывала: ты должен в этот день отдыхать от обычной работы. Но при этом возникала мысль — но ведь это невозможно!

В такой внутренней борьбе прошло несколько месяцев. В один из дней, то ли через непосредственный голос, то ли во сне, но я ясно и отчетливо услышал слова: «Если не будешь соблюдать субботу, — погибнешь!»

И я решился на соблюдение этого дня.

В начале я просил других подменить меня в этот день, а я затем отрабатывал две смены подряд. Но потом это стало труднее делать. Молва о появившемся на заводе сектанте, который по своим религиозным убеждениям не работает в субботу, да и еще является сыном главного бухгалтера, обрастая всякими домыслами и предположениями, все увеличиваясь, покатилась из цеха в цех. Начальство и тем более партийные органы, узнав об этом, сильно встревожились. Меня вызвал начальник завода, и ему я прямо сказал, что по своим религиозным убеждениям я в субботу не работаю и не могу работать, но за этот день я всегда отрабатываю среди недели.

Показывая на мою пропитанную маслом и мазутом одежду, он сказал: «Посмотри, какая у тебя грязная и тяжелая работа. Я тебе предлагаю другое место работы — архивариус, т. е. заведовать заводским архивом. Чистая, спокойная работа и приличный оклад. Но только на одном условии, что будешь работать в субботу».

Заманчивое предложение! Но я его сразу отверг.

Тогда он стал мне угрожать. К этому времени я работал не при дизельной электростанции, а в паровозосборном цехе, в бригаде слесарей, и мое отсутствие в субботу не могло серьезно повлиять на общий ход работы. Я ответил ему, что за субботу я отрабатываю две смены подряд, но в субботу работать все равно не буду.

После этого, когда я в субботу на работу не вышел, несмотря на то, что после субботы я отработал две смены подряд, меня выставили как дезертира и дело было передано в военный трибунал для привлечения к уголовной ответственности по законам военного времени.

Знакомство с проповедником АСД
Перед этим к нам приезжал адвентистский проповедник из гор. Краснодара. Он посетил нашу небольшую группу (около десяти человек), познакомился с каждым из нас. До сих пор помню тему его проповеди в субботу, потому что она меня удивила и озадачила.

Он говорил из Амоса 5,18: «Горе желающим дня Господня! Для чего вам этот день Господень? Он — тьма, а не свет».

Я тогда думал: мы должны с радостью ожидать день пришествия Христа, почему же он тогда говорит, что это — горе?

Это был первый проповедник из АСД, с которым я встретился. Вид его был очень бедственный: старая, изношенная одежда, одна нога обута в галошу, другая — в старую туфлю. При его видимой бедности, мы собрали между собой деньги и купили ему несколько килограммов кукурузы в зерне, что он и забрал себе домой.

В дальнейшем мы еще к нему вернемся.

Моя первая судимость


На заседание военного трибунала я был вызван по повестке. Небольшое помещение, расположенное недалеко от ж. д. вокзала. Три человека, восседающих на судейском месте. Зачитывается обвинение с вопросом, действительно ли я не вышел на работу в субботний день. Я ответил, что по своим религиозным убеждениям работать в субботу не могу, но за нее я отрабатываю, работая две смены подряд в другой день.

Председатель военного трибунала ответил, что отработка не имеет значения, ибо налицо сам факт невыхода на работу, а поэтому мне вменяется в обвинение статья 193-7-1-Г — дезертирство. После короткого совещания выносится приговор:

«За самовольную отлучку с производства в субботние дни на протяжении полутора лет — восемь лет условно», т. е. если я и дальше не буду работать в этот день, то меня будут повторно судить и дадут уже срок заключения. После того как приговор был прочитан, я просил, чтобы мне сразу дали срок заключения, так как я все равно в субботу работать не буду.

Судья отклонил мою просьбу.

В зале находились 3—4 девушки, случайно зашедшие в зал суда. Они стали меня уговаривать: «Молодой человек, зачем вам идти в тюрьму, лучше откажитесь от своих религиозных убеждений и останетесь жить на воле». Они искренне упрашивали меня, но я и им сказал: «Я готов страдать за истину, за свои религиозные убеждения и отступать не намерен».

К этому времени моя сестра и мама тоже приняли адвентистскую весть и стали праздновать субботу. Папа же, хотя и не соблюдал еще субботу, но был солидарен со мной и ни в чем не препятствовал.

На следующий после суда день я снова вышел на работу.

Вторая судимость


Прошло две недели. Я продолжал отдыхать в субботу, отрабатывая за нее среди недели.

Ущерба для производства я никакого не делал. Положенные для недели часы я полностью отрабатывал. Но все заключалось в том, что я не следовал курсу партии и правительства по атеистическому перевоспитанию народа. Я не соглашался с этим курсом, не «вписывался» в него, а это вызывало раздражение и истекающие отсюда гонения.

Само мое нахождение среди рабочих завода, да и еще соблюдение субботы, вызывало соответствующий интерес и внимание. А это как раз то, чего власть имущие боялись. Меня нужно было убрать, спрятать подальше за тюремные решетки, чтобы всякие разговоры обо мне прекратились, ибо сама моя жизнь являлась своего рода проповедью для окружающих, тем более при наличии массового атеизма.

31 августа 1945 года снова была получена повестка явиться на заседание военного трибунала. На этот раз был вынесен приговор: «десять лет лишения свободы». После зачтения


приговора я был взят под стражу и направлен в тюрьму № 1 г. Краснодара.

Здесь впервые я начал знакомиться с «прелестями» тюремной жизни.

Тюрьма была старинная, три корпуса. Один — буквой «Е», два других — как две единицы, вот и выходило — «Е-II», эта тюрьма была построена императрицей Екатериной II. Мощные, толстые кирпичные стены. Большие, вместительные камеры. В царское время в них помещали преступников, привезенных со всего края.

Там впервые я встретил выцарапанные каким-то твердым предметом на кирпичах камеры слова: «Да будет проклят тот отныне и до века, кто думает, что тюрьма исправит человека».

В дальнейшем я убедился и сам в справедливости этих слов. Тюрьма может запугать человека, изолировать, но исправить — вряд ли.

Сразу же по прибытии в тюрьму положено было пройти баню. Но когда я вышел из банного помещения, я своей одежды уже не обнаружил. Ее забрали на склад, ибо она была гражданского образца. Вместо нее мне выбросили из окна каптерки другую — залитую кровью и гноем: немного простиранное нижнее солдатское белье, рубашку, укороченные солдатские брюки, старую шинель с подрезанными полами и старые, пропитанные потом, набитые соломой солдатские ботинки.

Все было направлено на то, чтобы унизить человека, втоптать его в грязь, напугать. Одетый в подобное обмундирование заключенный превращался в какую-то карикатуру, чучело.

Но выхода не было. И эту одежду пришлось одевать, хотя по натуре и воспитанию я брезговал одевать одежду другого человека, тем более такую, которую дали.

Согласившись пойти по дороге унижения, я должен был смириться, помня, что мой Господь прошел еще большей дорогой унижения.

Нахождение в ИТК-9


Через некоторое время я был направлен на работу в ИТК-9 (исправительно-трудовую колонию). Был включен в бригаду, работающую в автогараже. На объект работы водили по центру города. Бригада — 12 человек, конвоя — 6 человек, да и еще с двумя собаками. По дороге часто останавливали, приказывая опустить голову и заложить руки назад. Идущие по тротуару люди смотрели на нас по-разному. Одни — с любопытством, другие — с ненавистью и презрением, некоторые при этом говорили: «Вон, смотрите, фашистов повели».

Работал я в гараже мойщиком машин. Начальник гаража попросил меня дополнительно, один раз в неделю, промывать туалет. Я согласился, в то время как другие заключенные не хотели этого делать. Работал я честно и добросовестно, и как признательность, когда мама приезжала ко мне с передачей, она приходила рано утром к гаражу, начальник запускал ее в помещение и по приходу нас на объект говорил, где мама находится. Конвой об этом ничего не знал. А я весь день находился с ней, а тем, кто приезжал на мойку, начальник говорил, что я занят. После того как нас выводили из гаража, конвой снимали, и мама могла спокойно выйти и уехать домой. (В то время свиданий в колонии не давали.)

Но, а как быть в отношении субботы?

В первый же день по прибытии в колонию я заявил о своих убеждениях начальнику и сказал, что готов честно работать в любой день недели, кроме субботы, в субботу я отдыхаю.

Господь же предусмотрел, чтобы и в этих условиях тесноты дать мне некоторый простор. Мать начальника оказалась баптисткой, и, узнав, что в колонию привезли какого-то верующего, она сказала сыну: «Смотри, не обижай верующих, иначе Господь тебя накажет!»

Поэтому начальник не стал сажать меня в изолятор за невыход на работу в субботу. Он предоставил возможность свободно отдыхать в этот день. И даже дал указание надзирателям не забирать у меня Евангелие, которое передали мне местные АСД. В субботу я спокойно лежал на нарах, наслаждаясь чтением Священного Писания.

Но перед начальником стояли две проблемы: от него требовали, чтобы все заключенные отрабатывали свое время, и требовали перевоспитания, т. е. исправления. (Ведь колония называлась «исправительно-трудовая».)

Я же, отдыхая в субботу, оставался в зоне, когда все уходили на работу. Оставался и на следующий день, когда все отдыхали и никого на работу не выводили. Таким образом, я отдыхал вместо одного дня — два и положенное число дней не отрабатывал.

Но Господь и здесь предусмотрел выход.

Кухонный рабочий (истопник) работал всю неделю, без положенного ему выходного. Начальник, вызвав меня, предложил заменять его, выходя на кухню топить печки в воскресенье. Таким образом, я отрабатывал положенное время и кроме этого имел другое преимущество.

В то время кормили очень скудно: жидкий перловый суп на завтрак, на обед — борщ из зеленых капустных листьев, оставшихся после снятия кочанов, и небольшой черпачок перловой каши. Вечером — опять небольшая порция перлового супа. Но поскольку я работал в воскресенье истопником на кухне и к тому же мыл котлы, то все остатки в этот день (если они оставались) находились в моем распоряжении. И, соскабливая приставшую к стенкам котла кашу, я набирал полный котелок, делая запас на последующие дни недели.

Я и сейчас помню эту синюю от чугунного котла перловую кашу, которую в нормальных условиях я и не ел бы, но в то время она казалась мне очень вкусной.

Так разрешен был вопрос отработки за субботний день.

Но перед начальником стояла вторая проблема — перевоспитание. Он должен был меня перевоспитывать, но видел, что это — бесполезное занятие. Чтобы снять с себя ответственность, он пригласил из управления ИТК Краснодарского края более опытных воспитателей.

Как-то вечером меня вызвали в кабинет начальника. Там находилась какая-то женщина, небольшого роста, одетая в черное кожаное пальто. Начальник сразу вышел, она же села за письменный стол, а мне предложила сесть напротив, около дверей. Она стала со мной беседовать, внушая мысль, что я должен религию оставить и работать в субботу.

Обратившись мысленно за помощью к Богу, я стал ей решительно возражать. Наш «поединок» продолжался более двух часов. Наконец, не добившись своего, она отпустила меня. Как потом выяснилось, она пыталась подействовать на меня посредством гипноза. Но, потерпев неудачу, она после моего ухода сказала начальнику колонии, что надо мной работать бесполезно, так как я не поддаюсь никакому перевоспитанию.

Таким образом, поскольку из управления ИТК ничего не смогли сделать, то ответственность за мое перевоспитание с начальника была снята. Я спокойно отдыхал в субботу, и никто меня уже не тревожил.

В материальном отношении мне, по силам и возможностям, помогали мама и местные АСД, принося небольшие передачи, состоящие из хлеба, кукурузной каши, сахара, подсолнечного масла и лука. Лук я пережаривал с маслом и добавлял по ложке в получаемую пищу.

Один или два раза передачу приносила и дочь вышеупомянутого проповедника Карпова.

Но это относительное благополучие было неожиданно прервано.

С нашей бригады, с рабочего объекта, т. е. с гаража, один заключенный, имеющий десятилетний срок, совершил побег. Он сбежал в обед, а его отсутствие обнаружили только вечером, когда собирали нас, чтобы отвести в колонию. Обнаружить, как он ушел, не удалось, поймать его — тоже. Рабочий объект был расположен в центре города, и достаточно было одной минуты, чтобы «раствориться» в толпе людей, идущей по тротуару улицы.

В силу этого нашу бригаду уже на это место работы не выводили и в отместку за побег решили отправить для дальнейшего отбывания наказания на дальний холодный Север.

Норильлаг
В это время с Краснодарского края готовился большой этап заключенных для Норильского комбината, расположенного в Заполярье, на Крайнем Севере. Для отправки заключенных были переоборудованы товарные вагоны, окутанные колючей проволокой, со специальными площадками для конвоя, вагонов 20—25. Из колонии нас направили в пересыльную тюрьму, а оттуда погрузили в вагоны.

Дорога была дальняя и утомительная, кормежка — скудная, конвой — жестокий. Остукивая специальными деревянными молотками низ и бока вагона (с целью обнаружения возможной подпилки досок), они при проверке били ими и заключенных. Конвою это доставляло удовольствие. На ночь один из солдат конвоя помещался во внутрь вагона (без оружия) со специальной сигнализацией и не разрешал до утра никому вставать со своего места даже по естественным надобностям.

Вместо хлеба выдавалось несколько кусков сухарей. С водой было скудно. Суп раздавался по вагонам один раз в день.
В общем, ехали впроголодь.

После прибытия в Красноярск нас погрузили в трюм парохода, отправляющегося по Енисею до порта Дудинка. Людей набили так, что лежать было невозможно, все сидели, плотно прижавшись один к другому. Выдавали только хлеб (бросая его через люк в трюм) и воду. На просьбы заключенных о врачебной помощи не обращали абсолютно никакого внимания.

Когда прибыли в порт Дудинку (он относился к Норильскому комбинату), люди были настолько физически ослабленными, что, поддерживая друг друга, с большим трудом поднялись по трапу с трюма и вышли на пристань.

На следующий день направили на работу — разбирать плоты, приходившие по Енисею, сбрасывая бревна в воду, откуда их затем вытаскивали на берег для распилки.

Но поскольку ослабленные физически люди производственную норму не выполняли, им урезали и без того скудную норму питания.

Чтобы как-то утолить голод, заключенные, найдя на пристани оттаявшую мелкую картошку, вернее слизь, подсушивали ее на костре, положив на ржавый лист железа, затем посыпали солью и съедали. Пока не насыщались подобной пищей, к работе не приступали. Отсюда случалась кровавая дизентерия с тяжелыми последствиями.

Одну из бригад послали разгружать с баржи мешки с мукой. Люди наелись муки, а выйдя из трюма баржи, напились воды, и все умерли от заворота кишок. Очень печальное событие!

Когда нас выводили на работу по разборке плотов, то выдавали топоры. Но после окончания работы их нужно было обязательно сдать, иначе несдавшего сажали сразу в изолятор, подозревая, что топор спрятан, чтобы использовать его для убийства кого-то в зоне.

В нашей бригаде был очень больной туберкулезник, сидевший за воровство. Слабый физически, он при работе упустил в воду топор. Это было от берега метров 5—6. Глубина — по грудь. Но самое трудное — как его достать? Вода — ледяная, на берегу еще сохранялся местами снег и лед. Полезть в воду для поиска топора упустивший его боялся. При его болезни это было для него смертельно опасным. Оставить топор на дне — это означает при несдаче прямой путь в ледяной изолятор — тоже для него смертельно опасно.

Упустивший сидел на берегу и плакал. Он не знал, что ему делать. Люди из бригады понимали его трагическое, безвыходное положение, но никто не пожелал лезть в ледяную воду для поиска топора.

Я раздумывал: все люди в бригаде знают, что я верующий человек, а отсюда, не должен ли я, именно я, помочь человеку в его беде? Разве не написано: «Спасай взятых на смерть, и неужели откажешься от обреченных на убиение? Скажешь ли: «Вот мы не знали этого? А Испытующий сердца разве не знает? Наблюдающий над душею твоею знает это, и воздаст человеку по делам его» (Пр. 24, 11—12).

Помолившись в уме, я попросил, чтобы на берегу разожгли большой костер. Затем, раздевшись, вошел в ледяную воду. Опустившись полностью в воду, вожу руками по неровному, заваленному корягами дну. Но топора не нахожу. Поднявшись, набрав воздуха, еще раз опустился, открыл в воде глаза и увидел топор. Схватив его, выбросил на берег, а сам, выйдя из воды, бросился к костру греться.

Слава Богу, я после этого не заболел!

Пострадавший же был сердечно благодарен, считая, что я его спас от смерти.

Но мои физические силы постепенно слабели. Перспектив на улучшение — никаких. Получить помощь, передачу было неоткуда. Смертность заключенных была очень большая.

И вот в таком, как будто бы безнадежном, положении, я, сидя на берегу, подумал, что дни моей жизни сочтены. Долго я не протяну. По лагерному говоря, «дошел». Я молился Богу: «Да будет воля Твоя!».

Когда я так об этом размышлял, увидел идущего по берегу человека. Он подошел ко мне и спросил: «Ты из верующих?». Я ответил: «Да». — «Не хочешь ли пойти в мою бригаду, она собрана из верующих, а я сам баптист», — продолжал подошедший. Я с радостью согласился, и он меня сразу же отвел к нарядчику, который записал меня в его бригаду. От него он повел меня в специальный двухэтажный барак, с кроватями, а не с нарами, чистый и уютный, белое постельное белье. Никто не курит, не ругается. Бригада занимала первое место по производительности труда по всему Норильскому комбинату, а отсюда получала двойную порцию питания, да и еще специальные, так называемые «рекордистские пайки».

Так, с голода я попал в изобилие. В течение нескольких недель я поправился и физически окреп.

Да, Бог допускает трудности, но Бог и помогает. Помогает чудесно, лишь бы только Ему быть верным! Субботу я продолжал отдыхать, и меня за это никто не преследовал.

К тому же, там я мог достать и читать Евангелие.

Мое освобождение
Когда короткое заполярное лето подходило к концу, меня неожиданно вызвали в спецчасть лагеря. Там меня спросили: «Сколько вам еще осталось сидеть?». Я ответил: «Восемь лет». — «А если ваш срок будет в два раза меньше?» — спросили меня. «Это было бы неплохо», — сказал я, ничего не подозревая. «А если бы вы совершенно освободились?» — был задан следующий вопрос. «Ну что ж, это было бы совсем хорошо», — ответил я. «Получайте справку об освобождении, — сказали мне. — Москва пересмотрела ваше дело и 8 мая 1947 года определила, что вам неправильно применили статью 193-7-Г (ибо вы не сбежали с производства), и заменили статьей 193-7-Б, предусматривающую только отлучку (но не оставление производства). Меру наказания вынесли 1 год принуд. работ с вычетом 25% зарплаты. Вы же отсидели 2 года заключения. Вы освобождаетесь и можете ехать к себе домой». (Оказалось, мой папа подавал жалобу в Москву.)

Получив деньги на дорогу и продуктовое хлебное довольствие на несколько дней, я поспешил на пароход, отплыва­ющий вверх по Енисею в Красноярск.

Характерно: я попал на тот же пароход, которым нас привезли в порт Дудинку, и расположился в том же трюме, но уже совершенно пустом, в котором меня сюда доставили. Выходя на палубу, я дышал свежим, свободным воздухом и любовался прекрасными видами могущественной, широкой реки Енисея.

В Красноярске пересел на поезд и через Москву отправился домой, в Краснодарский край.

Дальнейшие неожиданности
В Москве нужно было делать пересадку, и я решил зайти к Председателю АСД по России Григорьеву. Обо мне он слышал, поэтому принял меня с радостью, напоил чаем и дал на дорогу 100 рублей.

Побыл я у него часа два. Провожая меня до двери квартиры, он, перед тем как открыть дверь, неожиданно, очень тихо сказал мне: «Ты молодой, тебя могут еще призвать в армию, и если это будет, то от оружия не отказывайся, но субботу постарайся отстаивать». Сказав это, он закрыл за мною дверь, не дав мне сказать ни слова.

Растерявшись, я постоял на лестничной площадке несколько минут, а потом пошел. Я был в недоумении. Почему я не должен отказываться от оружия, если шестая заповедь («не убивай») так же свята, как и субботняя?

Мне это было совершенно непонятно, тем более подобный совет исходил от руководителя АСД по всей России.

В то время я не мог найти ответа.

По приезде домой я решил посетить Краснодар, чтобы поблагодарить тех, кто мне помогал, когда я находился там в ИТК-9.

Посетил я и дом проповедника АСД Карпова (о нем я упоминал раньше). И что же я там увидел?

Полнейший достаток и изобилие всего!

Тогда почему же он приезжал к нам в таком крайне бедном виде?

Это была его маскировка!

Жена его честно призналась за своего мужа, что его завербовали работать органы власти еще с 1937 года. И его приезд к нам был по их заданию, что и ускорило мой арест. Он и дальше продолжал свою «работу», посещая разные религиозные организации, предавая людей.

Удивляться этому не приходится. Разве среди учеников Христа не нашелся такой же? Иуды были, есть и будут. Но Бог взыщет с каждого!

Мне стало понятно, почему он у нас говорил тему из Амоса 5,18. Действительно, для него день Господень был горем и тьмой!

По приезде домой


Выехав из Москвы, по дороге, на одной из станций, я купил половину мешка картошки, что было весьма кстати, ибо, приехав домой, обнаружил крайнюю нужду. Отец к этому времени умер. Мама и сестра на работу устроиться не могли из-за субботы. Но жить как-то надо было. Мама покупала на рынке муку весом, а затем продавала баночками. С каждого пуда ей оставалась одна баночка муки. Из муки они варили «затируху», тем и питались. Привезенная мной картошка была прекрасным добавлением к «затирухе», но надолго ее не могло хватить. Надо было где-то искать работу.

Мне рассказали о верующих, живущих в Кутаиси (Грузия), которые соблюдают субботу, работая сапожниками. И я решил поехать к ним, чтобы освоить их специальность.

Они меня приняли радушно и помогли в приобретении инструмента и заготовок. Шили они мужские туфли и продавали на рынке. Первую пару я смотрел, как они шили. Вторую я уже сам шил, а они подсказывали, третью — уже шил самостоятельно. Но если они шили пару за день, то мне нужно было поначалу почти неделю. Трудно было и с продажей; я не знал грузинского языка, в то время как они владели им отлично. Но они помогали мне в продаже, и я мог маме и сестре оказывать какую-то, хотя и небольшую, помощь.

Своеобразная игра в «кошки и мышки»


В то время к нам в Кутаиси приехал один молодой брат, живший в Орджоникидзе. Там начались гонения и аресты, и он решил убежать в Грузию. Поселился в квартире. Но по своей неопытности выявил свой новый адрес, поехав на свидание к одному из тех, кто был арестован в Орджоникидзе и осужден. Когда он вернулся, я зашел к нему. Мы сидели за столом и пили чай, когда пришли два человека в штатском, чтобы арестовать его. Про меня они ничего не знали.

— Вы кто и что здесь делаете? — спросили они меня.

— Товарищ, — ответил я.

— Вы должны с нами пойти, а там разберемся, — сказали они.

Отвели нас в Управление КГБ; его сразу повели в кабинет на второй этаж, а меня оставили внизу. Через некоторое время вызвали на допрос. Основной вопрос был: «Кто для вас является арестованный, товарищ или друг?»

Почувствовав ловушку, я все время говорил: «Товарищ». Они же пытались доказать, что он для меня был другом. Спорили несколько часов, но я стоял на своем.

Как будто, не так уже большая разница между товарищем и другом. Но разница есть. Если «товарищ», то я его знаю поверхностно. Если «друг», то я должен знать все тайны его жизни (Пс. 54.14—15), а отсюда и то, что он сбежал, скрывался и т. д. Знал — и молчал, отсюда меня можно было обвинить как соучастника и отдать под следствие и суд.

Вечером нас в сопровождении сотрудников КГБ отправили в Тбилиси. Его поместили в одну камеру, меня в другую. На него материал и санкция прокурора на арест и следствие уже были, на меня же — нужно было искать и составить. Отпускать меня они не хотели. Камера была подвальная, окна не было, только лампочка горела и — «могильная тишина». На допрос не вызывали.

По существующему закону, если состава преступления нет, санкция прокурора на задержание дается только на три дня для выяснения дела. И если его не находят, задержанного долж­ны немедленно освободить.

Через три дня меня вызвали, отдали документы и пустили на улицу. Но не прошел я и одного квартала, как меня окружила милиция; потребовали документы и, задержав, отправили в КПЗ (камеру предварительного заключения) для выяснения, что я тут делаю. Я пытался объяснить, что был задержан КГБ и выпущен, и направлялся на вокзал. Но они и слушать не хотели. «Мы знаем, сиди и молчи», — сказали они.

Теперь я находился в распоряжении МВД, и уже прокурор МВД (т. е. другой организации) дал санкцию на три дня задержания для выявления дела. В это время задержания сотрудники КГБ в срочном порядке запрашивали обо мне во многие города, ища криминал.

Проходят три дня. Санкция прокурора МВД кончилась, дело еще не составлено. Надо выпускать.

Вызывают к начальнику КПЗ, вручают документы и выпускают. Мне стала понятна их своеобразная игра в «кошки и мышки». На улице меня снова будут задерживать уже по линии КГБ еще на три дня и т. д., пока не сфабрикуют обвинение.

За мной следом вышли четыре человека в штатском и пошли метрах в десяти от меня.

По улице прошел трамвай и остановился метрах в семи впереди меня на остановке. Я рассчитал так, чтобы подойти к нему перед тем, как он тронется дальше. И когда он начал трогаться, я вскочил в него и поехал. Те же, идущие позади, бросились, чтобы тоже вскочить в трамвай, но не успели. Пытались остановить попутные машины, но никто не остановился, так как они были не в форме, а в штатском.

Я же, поблагодарив мысленно Бога, что избавился от «хвос­та», сошел на первой же остановке трамвая и скрылся в переулках.

Необходимо было возвратиться в Кутаиси. Но как?

На вокзале обнаружат и задержат — это ясно.

Решил ехать товарными поездами.

Ночью забрался в пустой, из-под угля, пульманский вагон. И вот поезд тронулся. Было холодно, и я стал быстро вкруговую двигаться внутри вагона, чтобы согреться. Порожняк сильно качало, поезд с грохотом несся вперед, и вдруг, от большой тряски, один люк сорвался с крючков и опустился вниз (так, как производят при разгрузке угля). Он опустился, когда я не добежал до него метра два. (А ведь я по нему много раз ходил!) Я замер. Что было, если бы он оборвался, когда я был как раз на нем? Я попал бы под колеса быстро несущегося поезда и меня бы изрезало на куски. Бог чудесным образом спас меня и сохранил мою жизнь!

Я встал на швелер, который был посреди дна вагона, и уже не двигался никуда. Так доехал до ст. Риони, откуда направился в Кутаиси.

В Кутаиси, предупредив друзей о всем случившемся, я автобусом поехал в Цехалтубо (курортное место) и московским поездом уехал.

Жизнь в Армавире
Поселились мы всей семьей в Армавире (Краснодарский край), сняв квартиру. Здесь была небольшая группа верующих АСД. Вместе собирались в субботу. Что касается работы, то наша семья занялась производством тапочек. Сестра делала заготовки, я шил, мама — продавала на рынке.

Но у нас была серьезная проблема: как вступить в завет с Господом через крещение. Не было служителя, который мог бы совершить его. Очень многие сидели в заключении. Нуждались мы и в литературе, в Библиях, книгах Е. Г. Уайт.

С целью розыска братьев-служителей и литературы меня попросили с одним братом поехать на Украину и в Прибалтику (Ригу, Таллин).

Но во всех этих местах мы находили только рядовых членов, но не служителей. Нас кругом радушно встречали верующие, особенно в Прибалтике. Из литературы делились тем, что у них было. В Риге, например, мы смогли достать Библии, Евангелия, книги «Великая борьба», «Путь ко Христу», «Нагорная проповедь» и др. В общем набрался целый чемодан. Но служителей не нашли. Они сидела в заключении. При отъезде одна сестра эстонка подарила мне шерстяные рукавицы, ею связанные, из разных цветных ниток, специфического эстонского орнамента. (В дальнейшем они сослужили хорошую службу, о чем коснемся дальше.)

При этих посещениях мы узнали, что помимо просто АСД есть еще АСД Реформационного движения. Нам объяснили, что в 1914 году, в связи с войной, до этого не бравшие оружие АСД на основании 6-й заповеди Закона Божьего («не убивай») решили нарушить эту заповедь и пошли воевать и убивать других. Но определенная часть, хотя и небольшая, осталась верной и в это трудное время, за что была отступившими исключена. Так образовались два движения АСД. Оставшиеся верными стали называться АСД Реф. движения.

Нам дали познакомиться с решением Всесоюзного съезда АСД в Москве 1928 года о том, что «АСД обязаны отдавать «кесарево кесарю, а Божие Богу», неся государственную и военную службу во всех ее видах на общих для всех граждан законных основаниях». При этом было решено: «Всякого, кто будет учить иначе и побуждать к уклонению от несения государственных повин­ностей, съезд рассматривает как лжеучителя, идущего против учения Св. Писания, отделяющегося от единства церкви Божьей и ставящего себя вне организации АСД». (Из отчета 6-го Всесоюзного съезда АСД, стр. 11—12). Отчет был подписан Лебсаком, Григорьевым и другими служителями церкви АСД.

Тогда мне стал понятен совет Григорьева, когда я был у него в Москве по дороге с лагеря: «Если призовут в армию, от оружия не отказывайся». Ведь он был в числе согласившихся и подписавших подобное решение!

В г. Риге нам дали адрес и посоветовали заехать к одному старому проповеднику АСД, живущему в Ленинграде, что мы и сделали.

Беседовали мы с ним несколько часов, затрагивая различные темы религиозной жизни, касаясь и заповедей Божьих как обязательных в исполнении. Его ответами мы не были удовлетворены.

По дороге домой мы решили остановиться на субботу в Харькове, побыть у одной знакомой сестры, а потом двигаться дальше — в Армавир.

Неожиданности в Харькове
Прибыв в Харьков в пятницу, мы оба чемодана (один с литературой, другой — с вещами) сдали в камеру хранения, а сами пошли к сестре налегке.

Пробыв у нее субботу, мы вечером отправились на вокзал, чтобы продолжить путь.

Придя в камеру хранения, я подал квитанцию, чтобы получить вещи. Но выдающий вещи что-то замешкался. Затем он сказал мне: «Я что-то не найду ваших чемоданов, зайдите, посмотрите сами». Брат, с которым я ехал, остался в коридоре. Я увидел чемоданы стоящими отдельно, в стороне. Я сказал: «Вот мои чемоданы». — «Берите», — сказал кладовщик.

В это время в камеру хранения вошли два сотрудника милиции и пригласили меня с чемоданами следовать за ними. Прихватили и брата, ожидавшего меня в коридоре.

Отвели нас в отделение ж.д. КГБ и поместили в дежурке. Смена сотрудников только что приступила к своему ночному дежурству.

Оба чемодана я взял на себя. Они попросили открыть их. Открыл с вещами. Бегло посмотрев, они велели открыть второй. Взглянув в полный, набитый литературой, чемодан, они сказали: «Закройте, потом разберемся».

Ждем, что будет.

Время от времени в дежурку приводят задержанных в поездах и на вокзале людей. Дежурка стала наполняться. Паспорта забирали и клали в письменный стол дежурного сотрудника.

Нам конкретно ничего не говорят. Но чувствуется, что у них какая-то неувязка. Посматривая на нас, они о чем-то шепотом переговаривались.

Часам к 12-ти ночи пришел начальник отделения, небольшого роста, в штатском. Войдя в дежурку, он спросил, почему так много людей, за что их задержали. Затем, вынимая паспорта из ящика письменного стола, он вызывал каждого и спрашивал: «За что задержали?». Большинство отвечало: «Не знаю». — «Выходи!» — говорил начальник, отдавая документы.

Так он стал выпускать всех, одного за другим. Наша очередь была последняя, так как паспорта лежали под самым низом.

Задали вопрос моему брату, он сказал: «Не знаю». Последовал ответ: «Выходи!»

Остался я один. Тот же вопрос — тот же ответ, и затем: «Выходи!».

«Странно, — подумал я, — видели полный чемодан религиозной литературы, сказали: “Потом разберемся”, и вдруг — “Выходи!”». И при этом начальник добавил: «Вы же недавно освободились, я позвоню в кассу, чтобы вам выдали билет в первую очередь».

Но — «выходи», так выходи. Мешкать я не стал.

Выйдя с чемоданами из дежурки, я стал искать своего брата, но его и след простыл.

Что же мне делать?

Решил, со своей стороны, приступить к расследованию всего происшедшего.

Направился в первую очередь в камеру хранения. Тот кладовщик, который был вечером, еще дежурил (до утра).

Я стал ему выговаривать: «Зачем вы сдали меня в КГБ? Вот, меня продержали до полночи, а теперь выпустили, но поезда в моем направлении ушли, и теперь мне придется ждать до утра, и во всем этом виноваты вы!».

Желая как-то оправдать себя, он ответил: «А как я мог поступить иначе? Весь день сотрудник ожидал вас в камере хранения и когда уходил (его смена кончалась), предупредил, чтобы по приходу вас сообщить в отделение. Если бы я этого не сделал, меня бы привлекли к ответственности».

При этом он проговорился, что в связи с пересменкой они допустили ошибку: они должны были не задерживать нас, а следить за нами, чтобы узнать, куда мы все это везем.

Все стало ясным! Чтобы нам не были понятны их планы, они изобразили наше задержание как случайное и даже для этого пошли на то, что всех задержанных, в том числе и нас, выпустили. (Как потом стало известно, за нами вели слежку от самого Ленинграда, но мы ее не замечали.)

Разговаривая с кладовщиком, я обратил внимание на двух людей, маячивших на привокзальной площади напротив полуоткрытой двери в коридоре камеры хранения.

Кладовщик предложил сдать вещи в камеру хранения до утра, когда будут поезда в моем направлении. Я отказался, сказав: «Хватит, вы и так меня уже подвели!».

Выйдя на площадь, я подумал: идти в здание вокзала — ничего не дает. Решил пойти по улице в сторону пригородного вокзала, который находился через несколько кварталов. Была ночь, холодно, мороз. На улицах — ни одного человека. Неся два тяжелых чемодана, я пошел по тротуару. Те же два человека, заглядывавшие в дверь, сели в небольшую машину наподобие «Фиата» и потихоньку поехали по дороге за мной следом, время от времени останавливаясь, чтобы не перегнать меня.

Так мы и двигались: я пешком, с тяжелыми чемоданами, по морозу, а они — на машине, в тепле.

Двигаться дальше по широкой пустынной улице было бессмысленно, и я решил свернуть в узкий переулок, загроможденный строительным материалом. Пройти можно было, но не проехать на машине.

Не подавая вида, я наблюдал за ними, что они будут делать. Один из них сошел и пошел за мной следом, другой остался в машине, которая поехала, чтобы, объехав квартал, выехать на другую улицу, туда, куда переулок выходил.

Мысленно я воззвал к Господу: «Если Тебе угодно, дай мне возможность избавиться от этих людей!».

В одном месте горел уличный фонарь, а дальше, на тротуаре, стояла большая катушка с кабелем. Зайдя за катушку, в тени ее я заметил небольшое углубление для окна полуподвального этажа строящегося дома. Идущий за мной был метрах в 15—20. Опустив чемоданы в яму, я быстро лег на них и стал молиться, чтобы Господь меня скрыл.

Вот, я слышу его шаги, он торопливо двигался, потеряв меня из вида. Дойди до кабельной катушки и обогнув ее, не видя меня, он бросился бежать вперед, не обратив внимания на место в тени от катушки. Постепенно звук его шагов затих, он искал меня впереди, в то время как я остался позади него. Я поблагодарил Бога за сокрытие, но не торопился вылезать из ямы, чтобы не нарваться на них, продолжавших, как я думал, меня искать.

Лежал я несколько часов, холодно, стал сильно мерзнуть. Да и люди уже появились, как видно, шли на работу.

Решившись, я помолился, вылез из ямы, связал оба чемодана и, перекинув их через плечо, отправился дальше.

Переулками вышел на железную дорогу, рассчитывая уехать любым поездом.

Как раз остановился пригородный поезд. Я вскочил в вагон, поезд тронулся. Спросил у проводника, до какой станции он идет. Оказалось, поезд идет в противоположном для меня направлении, т. е. не в сторону Ростова, а в сторону Белгорода. «Значит, так и нужно», — подумал я.

Когда поезд прибыл на свою конечную станцию, а до Белгорода нужно было добираться другим пригородным поездом, я решил не заходить на вокзал, а погулять по улицам, а чемоданы оставил у стрелочницы в будке, сказав, что скоро приду и возьму их. Она любезно согласилась.

Перед отправкой пригородного поезда я пошел к ней взять чемоданы. Слышу, из будки раздается мужской голос. Постучавшись, я вошел и обнаружил, что разговаривающий был сотрудником ж.д. КГБ в полной своей форме. Сердце екнуло, но я не показал никакого вида смущения. Заплатив ей один рубль за хранение, я взял свои чемоданы и, поблагодарив, вышел. Мужчина же продолжал сидеть, занимаясь с ней своими разговорами. Это была совершенно случайная встреча. Но если бы я показал какое-то смущение и страх, это могло вызвать подозрение и истекающую проверку.

В Белгороде я купил билет на скорый поезд «Москва — Мин. воды», через Харьков до Армавира, и отправился в путь.

Как впоследствии стало известно, сотрудники КГБ меня искали по всей трассе от Харькова до Ростова, но бесполезно; я же через сутки спокойно ехал по этой же трассе, вслед за ними, напевая потихоньку псалом: «Мы под охраною Бога плывем, все домой».

Два рассказа
При поисках братьев — служителей — пришлось исколесить и пройти много дорог, а с этим было связано немало различных случаев. О двух из них хотелось бы рассказать.

«Дорога в ночи»


Так можно было бы назвать первый рассказ.

Мне дали адрес одного брата служителя, живущего на Украине, в селе, расположенном от железнодорожной станции километрах в 25. Дорога проселочная, шоссе нет, автобусы туда не ходят. Добраться — случайным транспортом или пешком.

Когда я сошел на станции, была уже ночь. Ждать до утра я не стал. Местные жители показали дорогу, по которой мне надо было идти. И я отправился в путь. Было лето. Луна освещала дорогу, так что можно было свободно, без задержки, идти.

Пройдя километров пять, я увидел, что дорога разделяется. По какой же идти? Спросить не у кого. Ночь. Людей я вообще за все время пути ни одного не встретил. Оставалось только одно: я преклонил колени на месте раздвоения дороги и попросил Бога, чтобы Он положил мне на сердце, по какой идти. А затем шел дальше. Подобных раздвоений дороги было еще несколько, и каждый раз я преклонял колени и просил Господа направить меня по нужной дороге.

Когда начало рассветать, подошел к селу, расположенному на берегу озера. Люди уже стали просыпаться, слышен был их разговор.

Подойдя к крайнему дому, я спросил у вышедшего мужчины, как называется село. Оказывается, это было то село, к которому я шел. Тогда я спросил, где живет человек, который мне нужен. Он ответил: «Да вот, рядом, через дом».

Встретили меня там радушно и удивлялись, как я мог ночью, никого не встречая, добраться до них по незнакомым проселочным дорогам.

Как видно, Бог помог!

К сожалению, брата я не застал. Он был с полгода как арестован и находился в заключении.

Второй рассказ можно назвать:


«Кросс поневоле»
Вместе с братом Михаилом Ж. мы отправились с Ростова н/д в г. Шахты пригородным поездом. Был вечер, морозно, дул сильный ветер со снегом.

Нужный дом мы нашли быстро, недалеко от вокзала. На наш стук вышла женщина. Узнав о нашей цели встретиться с братом, она, сильно встревожившись, сказала: «Его позавчера арестовали, так что вы быстро уходите, чтобы вас не засекли». Мы тут же отправились обратно на вокзал, чтобы вернуться тем же пригородным поездом в Ростов.

В зале вокзала было много народа. В основном они ожидали этого поезда, отправление которого должно было быть часа через два с половиной. На перрон никто не выходил: мороз и сильный ветер со снегом. Толпились в зале вокзала.

Мне удалось присесть на одну из находящихся в зале скамеек, Михаил же ходил по залу.

Рядом со мной присел один мужчина. «Что, на Ростов?» — спросил он у меня. «Да», — ответил я. И больше ни о чем не говорил. Это был обычный дорожный разговор. Но при этом выяснилось нечто необычное. Когда повнимательнее присмотрелся на этого человека, меня поразило то, что глаза его смеялись. Да, именно так, — смеялись, и в них был еще какой-то блеск торжества. Я заподозрил что-то неладное.

Воспользовавшись случаем, что какой-то старичок искал место присесть, я уступил свое, а сам стал ходить по залу. Встретив Михаила, я ему сказал, что, как видно, за нами следят. Мы заметили еще несколько человек, которых заподозрили в наблюдении за нами.

Но как проверить, так ли это?

Я предложил Михаилу выйти на перрон, куда никто, в виду холода и вьюги, не выходил. «И посмотрим, — сказал я, — выйдут ли подозреваемые люди вслед за нами».

Мы вышли на перрон и не спеша направились вдоль здания вокзала. Вслед за нами выскочили человек 5—6. Увидев, что мы не спеша и как бы беспечно двигаемся по перрону, они, рассыпавшись, пошли за нами следом. Некоторые из них притворились пьяными, шли пошатываясь и петляя на расстоянии метров в десяти от нас.

Идя потихоньку, мы дошли до угла здания вокзала. За углом было темно, освещения никакого. Я сказал Михаилу: «Ну, а теперь бежим, и пусть нам поможет Бог!»

Нырнув в темноту, мы бросились со всех ног бежать. Следившие за нами растерялись. В темноте они не могли определить, в какую сторону мы исчезли. И как видно, они принялись искать нас вокруг здания вокзала. Мы же побежали по улице, расположенной вдоль железнодорожных путей, ведущих в сторону Ростова.

Выйдя на железнодорожное полотно и убедившись, что за нами нет никакого «хвоста», мы решили двигаться по ж. д. полотну, вдоль линии. Двигались так: один километр шли быстрым шагом, следующий — бегом, рысцой; затем опять быстрым шагом, и снова — бегом. (Километровые столбы располагались вдоль линии железной дороги и смутно были видимы.)

При нашем стремительном движении встречались два раза путевые обходчики. Но увидев, что им навстречу бегут два человека, они предпочитали отходить в сторону, пропуская нас. Ни о чем не говоря с нами и не говоря с ними и не останавливаясь, мы продолжали свой путь.

Продвинувшись километров на двадцать, мы рассчитали, что нас скоро должен нагнать пригородный поезд. Остановившись на одной из маленьких станций, мы решили его дождаться. Как раз подъехал пригородный, и мы сели в него и отправились дальше в сторону Ростова. Там мы выскочили первыми на перрон, быстро прошли воротами на привокзальную площадь и «расстворились» в темноте большого города.

Наверное, если бы это были официальные спортивные состязания на скорость прохождения определенной дистанции пути, то, возможно, мы заняли бы одно из первых мест. Но это был кросс поневоле, и мы благодарим Бога, что Он нам дал его совершить благополучно.

До поры до времени мы еще оставались на свободе. Но понимали, что это было временным явлением при тех массовых арестах религиозных людей, которые тогда проходили.


Глава II


Знакомство с Реформационным движением АСД

Массовый арест


Как уже было отмечено, к тому времени мы познакомились с некоторыми членами церкви АСД Реформационного движения. От них узнали, что те служители церкви АСД, которые не были согласны с отступлением, перешли в Реформационное движение АСД и продолжают служить в нем.
Одним из первых был бр. Манжура П., старейший служитель АСД, затем присоединились бр. Оствальд Г., бр. Унрау Г.,
а после уже к ним присоединился бр. Шелков В. Были и другие присоединившиеся к Реформационному движению АСД служители и рядовые члены из отступившей церкви АСД.

При этом нам сказали, что все служители церкви находятся в заключении.

Одна из женщин, с которой мы были несколько лет знакомы, — Анна Агаева, в прошлом дияконисса общины АСД, но не принятая еще в Реф. движение АСД — поимела желание поехать на свидание с бр. Манжурой, находящимся в то время в лагере ст. Сухобезводное.

Это свидание состоялось, и по прибытии в Армавир Агаева сказала, что бр. Манжура поручил ей совершать его работу как председателя Унии Реформационного движения АСД.

Мы были этим весьма озадачены и запросили его в письме, правда ли это.

Ответ был отрицательным.

В своем письме от 14 июля 1949 года он писал:

«Об Агаевой, которой я якобы давал распоряжение, то вот пишу тебе и всем братьям и сестрам, что я никакого распоряжения ей не давал и этого быть не может. Помыслите, братья и сестры, я дал бы ей право управлять церковью? Ведь женщине дано самое высокое звание — это дияконисса. Она, как видно, последовательница Симона, который хотел купить за деньги Духа Святого у апостолов (Деян. 8, 9—24)».

Отсюда видим, что Анна Агаева была самозванкой. Вот такое, к сожалению, бывает в жизни!

В этом же письме Манжура упоминал о В. Шелкове как о своем соработнике.

Мы поставили в известность Агаеву об этом письме. Будучи разоблаченной, она уехала от нас на Украину, где продолжала обманывать искренних, но не опытных людей.

Но слух о том, что в Армавире создается новый Унионный центр АСД РД, пошел по разным местам. Дошел он и до КГБ. И те решили ликвидировать этот, как они считали, зарождающийся центр; искоренить его полностью, для верности арестовав всех подозреваемых в причастности к реформации, в то время как никто из нас еще не был крещен и принят церковью АСД Реформационного движения.

Начались усиленные слежки. Назревал массовый арест.

Приходил я домой к матери и уходил из дома только ночью и так тихо, что собака, находящаяся во дворе, не слыхала.


следующая страница >>