Новые теоретико-методологические подходы в постсоветской социальной истории XVIII начала XX вв - pismo.netnado.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Развитие концепции группового участия в политике на отечественном... 1 140.22kb.
Выпускная работа по «Основам информационных технологий» 3 371.75kb.
Стратегия деятельности администрации в ситуации неопределенности... 1 381.21kb.
Рабочая программа по истории России (история России XVI xviii века) 1 329.01kb.
Н. окладников торговые связи жителей мезенского поморья с северной... 1 161.87kb.
«Особые дети» 1 72.89kb.
Вопрос №11: В. Буслаев, И. Кондаков, А. Грабар: методологические... 1 120.39kb.
Xxi век – Век Духовного Просвещения Всемирный Форум Духовной Культуры... 1 201.95kb.
Анализ линии учебников по истории России А. А. Данилов, Л. Г. 1 78.51kb.
Методические рекомендации по курсу «История России с древнейших времен... 1 190.84kb.
Буинский район 1 29.38kb.
Решение глобальных проблем человечества 1 13.88kb.
Урок литературы «Война глазами детей» 1 78.68kb.
Новые теоретико-методологические подходы в постсоветской социальной истории XVIII - страница №1/1

НОВЫЕ ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПОДХОДЫ В ПОСТСОВЕТСКОЙ СОЦИАЛЬНОЙ ИСТОРИИ XVIII - НАЧАЛА XX ВВ.

Н.А. ПРОСКУРЯКОВА

Кафедра отечественной истории Московский педагогический государственный университет



119992 Москва, пр. Вернадского, 88

Статья посвящена проблеме становления «новой социальной истории» России нового вре­мени (XVIII - начало XX вв.) в постсоветский период. Работа представляет собой анализ новых подходов и методов, использованных в трудах Л.В. Милова, Б.Н. Миронова, Е.А. Марасиновой, С.С. Минц, В.В. Керова и др. Автор отмечает, что «новая социальная история» России за по­следние десять лет сделала заметные успехи, несмотря на методологический индифферентизм значительной части историков. В частности, переход от методологического монизма к научному плюрализму проявился в становлении ряда субдисциплин: исторической антропологии, истори­ческой психологии, тендерной истории, микроистории, локальной истории.

В последнее десятилетие исследования по социальной истории России стали одной из активно развивающихся сфер исторического научного знания. Растущее число пуб­ликаций и разнообразие подходов и методов, с одной стороны, методологический ин­дифферентизм значительной части историков, применяющих эти подходы спонтанно и эмпирически, с другой, предопределяют необходимость методологической и историо­графической рефлексии. Задача данной работы заключается в актуализации теоретико-методологического аспекта развития «новой социальной истории» России нового вре­мени (XVHI - начало XX вв.) в постсоветской отечественной историографии.

«Новая социальная история» формируется в западной историографии с середины XX столетия в русле «новой исторической науки», в качестве ведущего направле­ния. От «старой» социальной истории она отличается когнитивной стратегией и ориентацией на аналитический подход, структурный анализ, активное использова­ние теоретических моделей социальных наук, обращение к новым источникам и методам их обработки. Междисциплинарный характер исследований «новой соци­альной истории» был тесно связан с иной тематикой и иными принципами пробле-матизации исторического знания. В центре исследований оказались отношения ме­жду человеком, обществом и средой применительно к прошлому. Этапы её разви­тия определялись воздействием различных общественных наук и проявлялись в из­менении предметной области исследования и научной методологии. Процесс ста­новления и развития «новой социальной истории» не раз являлся предметом специ­ального анализа западных и отечественных историков1.

В конце XX столетия западные «социальные историки» рассматривали свою дисци­плину как самую динамичную и честолюбивую сферу исторической науки. Среди сто­ронников сциентистского направления исторического знания утверждался особый ста­[40]тус «новой социальной истории», связанный с признанием её «всеобъемлющего харак­тера» (Э. Бриге) и особой интегративной функции в системе исторического знания2.

Становление «новой социальной истории» России Нового времени происходило в 60-80-х гг. XX в. в рамках советской историографии. Это проявилось в формировании междисциплинарных подходов и новых исследовательских полей, изменениях в струк­туре самой исторической науки. Наибольших успехов добилась квантитативная соци­ально-экономическая история, которая достигла стадии институционализации (созда­ние специальных лабораторий, связанных с применением количественных методов, закрепление в формальных университетских структурах в виде социальных историче­ских дисциплин, выпуски непериодических сборников по данному направлению) и превратилась,, несмотря на неприятие новых подходов сторонниками традиционно-исторических методов анализа, во влиятельное направление, успешно взаимодейст­вующее с западными клиометристами. Вместе с тем, процесс развития «новой соци­альной истории» был асинхронным по отношению к европейской науке и задержался на первой её стадии - социоструктурных исследованиях. Историко-психологическая проблематика (за исключением работ Н.Я. Эйдельмана и Ю.М. Лотмана) рассматрива­лась в то время во взаимосвязи духовной жизни общества с развитием идеологической сферы, в контексте общественно-политической, антифеодальной и революционной борьбы3. При этом, новые подходы к изучению социальных структур не всегда сопро­вождались их теоретическим оснащением за счет других общественных наук и приме­нением новых методов анализа исторических источников.

Развитие «новой социальной истории» России XVIII - начала XX вв. в течение последнего десятилетия в значительной степени отражает основные тенденции раз­вития постсоветской отечественной исторической науки в целом: 1) продолжение и обновление советской историографической традиции в сочетании с попытками её критического переосмысления; 2) освоение идей, концепций, подходов западной историографии и воплощение их в конкретных исторических исследованиях; 3) ме­тодологическая растерянность и уход в поисках «объективных», «достоверных» фактов в нарративную описательную историю.

Среди постсоветских исследований по социальной истории нового времени наибо­лее значительными являются работы «мэтров» отечественной историографии Л.В. Ми-лова и Б.Н. Миронова. Получивший широкий резонанс в кругах научной общественно­сти труд Л.В. Милова «Великорусский пахарь и особенности российского историче­ского процесса»4, представляет первую тенденцию, которая нацелена на преодоление ограничений и деформаций феноменов «советского марксизма» и расширение теорети­ко-методологических основ исследований за счет обогащения марксистской методоло­гии отечественной дореволюционной историографической традицией. Актуализируя природно-географический фактор (отмеченный еще в трудах СМ. Соловьева и В.О.

Ключевского), Л.В.Милов сформулировал концепцию («Россия - социум с огра­ниченным объемом совокупного прибавочного продукта»), в рамках которой дал объ­яснение развития российского общества и государства. Теоретическая заостренность второй части его исследования сочетается с нарративным характером историописания первой, где развертывается широкая панорама повседневной жизни великорусского крестьянства XVHI века, основой жизнедеятельности которого был труд на земле.

Фундаментальная (двухтомная) монография Б.Н. Миронова «Социальная история России XVIII - начала XX вв.»,5 последовательно выполнена в русле «новой соци­альной истории» и наиболее плодотворно воплощает вторую тенденцию в развитии [41] отечественной историографии. Макрообъяснительной моделью исследования являет­ся теория модернизации, а основным эпистемологическим принципом - междисцип­линарный подход. Миронов, освоив все лучшее в западной «новой социальной исто­рии», широко использовал концепции, приемы, методы социологии, психологии, гео­графии, антропологии, демографии, статистики, политологии. Основным объектом (объектами) анализа стали сколько-нибудь заметные социальные общности импер­ской России в соответствии с их реальной значимостью в российской социальной структуре и социальных отношениях. Микроистория социальных групп «вписывает­ся» им в контекст социальной макроистории. Мироновым рассмотрен широкий круг вопросов, связанных с различными факторами (географическим, территориальным, этноконфессиональным) и субпроцессами модернизации (генезис личности, демокра­тической семьи, гражданского общества и правового государства). Принципиально новая проблематизация, актуализация и интерпретация основных конструктов соци­альной, социокультурной, социопсихологической, социально-политической истории базируется как на креативных авторских разработках (в т.ч. с применением количе­ственных методов анализа массовых данных), так и на обобщениях результатов ис­следований зарубежных и отечественных историков. Концептуальная идея автора заключается в утверждении «европейского происхождения» основ «российской госу­дарственности, общественного быта и менталитета». По его мнению, в исторической перспективе Россия развивалась в том же направлении, что и Запад, но с опозданием. Вследствие этого социальные изменения, происходившие в европейских странах и России в XVIII - начала XX вв., по большей части были асинхронными. Процесс мо­дернизации в России к началу XX в. так и не завершился6.

Исследования Л.В. Милова и Б.Н. Миронова, представляя различные концепции российского исторического процесса, вместе с тем, отражали переход отечественной «новой социальной истории» на боле высокий уровень междисциплинарного взаимо­действия. Эта же тенденция проявлялась в стремлении исследователей к комплекс­ному анализу отдельных социальных групп. Так, например, А.Е. Иванов, при изуче­нии российского студенчества к. XIX - началу XX вв., социоструктурный подход со­четал с элементами социокультурного (гендер, повседневность), что принципиально отличает его работу от историко-социологических исследований советского периода7. Социокультурная характеристика московской профессуры первой половины XIX в. была дана в ряде исследований по истории Московского университета и универси­тетского образования8.

В связи с последним хотелось бы заметить, что сегодня в историографии отечест­венной истории отсутствует сколь либо четкое определение самого понятия «социо­культурный подход», весьма часто оно употребляется как синоним историко-антропологического, историко-психологического и историко-культурного подходов. Семан­тические поля этих подходов, безусловно, соприкасаются, либо даже накладываются одно на другое. Отличие, на наш взгляд, заключается в следующем. Онтологически социокультурный подход означает изучение социума (как сферы взаимодействия лю­дей) и культуры (которая имеет символическую, материально-предметную подсисте­мы) в их взаимодействии9. В гносеологическом аспекте социокультурный подход на­целивает на выявление, во-первых, культурных («квазисоциальных» или «субсоциаль­ных») характеристик социума, во-вторых, механизмов взаимодействия социума и культуры, т.е. социокультурной динамики. Таким образом, социокультурный подход предполагает изучение социума (и человека) во взаимосвязи с культурой и в контексте [42] культуры. Пока же большинство специалистов по отечественной истории Нового вре­мени ограничиваются первым направлением социокультурных исследований.

Социокультурный подход является общим для всех наук о человеке и обществе. В рамках каждой из них происходит конкретизация предметных областей в зависи­мости от специфики научного знания и поставленной исследовательской задачи. Очевидно, что социокультурный подход является далеко не единственным при изу­чении эволюции социума и культуры. Возможны, например, социоструктурный, экотехнологический, биотехнологический, психологический подходы, каждый из которых моделирует социальную сферу бытия (социум, культуру, человека) сквозь призму разных эндогенных и/или экзогенных факторов ее развития.

Знаменательным явлением современного этапа развития отечественной «новой соци­альной истории» является «антропологический поворот», ставший свидетельством трансформации ее в науку о человеке, и воссоединения, тем самым, с мировой наукой. Усвоение и освоение методов и подходов исторической антропологии и их теоретиче­ская проработка нашли конкретно-историческое воплощение в исследованиях, много­численных конференциях, семинарах, круглых столах, образовании специальных науч­ных центров (Межвузовский научный центр сопоставительных историко-антропологических исследований РУДН; Центр Марка Блока РГГУ), соответствующих универ­ситетских учебных дисциплинах («историческая антропология», антропологически ори­ентированное источниковедение). Все это позволяет говорить о становлении целого на­правления в российской исторической науке и его институализации. Однако единства по поводу границ его предметного поля в историографии отечественной истории среди ос­нователей этого направления не было. Одни считали, что историческая антропология должна включать изучение человеческих обществ, структурных групп, личности, форм ее индентификации и самоиндентификации по следующим направлениям: социальная антропология, антропология взаимодействия культур, антропология личности. Другие, ограничивали конкретно-историческую тематику изучением агрикультуры, систем веро­ваний, ментальное, индентификации личности, положения женщин, форм и техники спорта, способов питания10. В реальной практике исторических исследований под исто­рической антропологией стали понимать, прежде всего, изучение менталитета.

Понимание менталитета как методологической категории исторического исследо­вания в отечественной историографии впервые было дано в работах А.Я. Гуревича и Ю.Л. Бессмертного11. Они обращали внимание на сложную структуру ментальной сферы, которая включает сознательное и бессознательное, рациональное и иррацио­нальное, общественное и индивидуальное, теоретическое и практическое, оба под­черкивали её обусловленность средой обитания, традициями, культурой, социумом. Однако попытки теоретиков ввести понятия «менталитет», «ментальность» в какие-то более или менее фиксированные рамки так и не увенчались успехом. Отечествен­ные историки отождествляют менталитет и с мировосприятием и с миропониманием, исторической памятью, социальной психологией, поведенческими мотивами и т.д. Впрочем, единого определения менталитета нет и в западной науке.12 Особенности и трудности процесса становления исторической антропологии в отечественной исто­риографии проявились на международной конференции «Менталитет и аграрное раз­витие России (ХЕХ-ХХ вв.)», состоявшейся в Москве в июне 1994 г. В отличие от западной историографии, которая при изучении менталитета особый интерес прояв­ляла к маргинальным группам, в центре внимания российских ученых сразу оказа­лось крестьянство, составлявшее большую часть населения страны. Совершенно оче[43]­видно, что изучение крестьянского менталитета должно способствовать разрушению тех умозрительных схематичных представлений об «историческом выборе России» в начале XX в., которые бытуют в нашей историографии.

Доклады отечественных историков по периоду нового времени были посвящены факторам, определявшим сознание и поведение российского крестьянства: природе и климату (Л.В. Милов), общине (В.П. Данилов и Л.В. Данилова) и рынку (И.Н. Слепнев), партиям, которые пытались воздействовать на крестьянство (Л.Т. Сенчакова, О.Г. Буховец)13. Поиски факторов, изменяющих менталитет крестьянства на рубеже ХГХ-ХХ вв. (И.Н. Слепцов), с одной стороны, и утверждение «направленности кре­стьянского менталитета на пересмотр всех устоев общественно-экономической и по­литической жизни» (Л.Т. Сенчакова), с другой, свидетельствовали о неотрефлексированности основных понятий исторической антропологии и социальной психологии. Слабое знакомство с историей менталитета в зарубежной литературе проявилось и в том, что многие отечественные историки не осознавали, что «менталитеты, - по сло­вам Ле Гоффа, - изменяются более медленно, чем что-либо другое, и их изучение учит, как медленно шествует история»14. Заостренно теоретизированный, либо, на­против, иллюстративно-описательный характер дискурсов, свидетельствовал о необ­ходимости разработки новых методов анализа источников и новых форм историописания в заявлявшем о себе направлении отечественной историографии.

Вскоре появился ряд работ, в которых были апробированы оригинальные методи­ки анализа крестьянского менталитета. Первое в нашей историографии монографиче­ское исследование по моделированию политического менталитета (методом контент-анализа) русского крестьянства начала XX в. было проведено О.Г. Буховцом15. Т.В. Шатковская попыталась выявить особенности правовой ментальное™ русского крестьянства второй половины XIX в16. Б.Н. Миронов в своей монографии «Социаль­ная история» специальное внимание уделил изучению ментальности городского и сельского населения в процессе социальной трансформации XIX - начала XX вв17.

Многослойность понятия «менталитет» затрудняет размежевание предметной сфе­ры исторической антропологии и психологии. Не ставя перед собой задачу разрешить этот сложный вопрос, выскажем предположение, что отличительными чертами исто­рической антропологии является изучение не только содержания представлений о ми­ре, но и их структуры. Иными словами, методология такого исследования должна быть отрефлексирована в направлении не только того, что думали люди, но и как они думали.

Ментальность шире, чем «второй мир» К. Поппера, поскольку, наряду с индивиду­альным субъективным опытом и осознаваемыми ценностями, она включает неосозна­ваемые установки, мотивы, потребности, страхи, влечения, причем, не только индиви­дуальные, но также групповые и массовые. При этом не меньшее значение имеет и то, что ментальные структуры являются малоподвижными и в них можно выделять черты различного диапазона общности на общечеловеческом, национально-культурном, групповом уровнях. Носителем, субъектом ментальности является индивид, однако ментальность не обладает (или обладает в очень небольшой степени) способностью к саморефлексии, она трудно познаваема самим субъектом. При изучении ментальности исследователь идет не от индивида (или коллективных общностей), а от структуры (на­пример, общины), в содержании которой объективируется ментальность.

Таким образом, ментальность обладает многоуровневой структурой, её особен­ности и эволюция определяются не только культурными, но и другими (например, природно-климатическими) факторами. С другой стороны, выступая как одно из [44] объективных условий формирования индивидуального или группового обыденного сознания, ментальность не является единственной предпосылкой данного процесса. Здесь важную роль играют макропроцессы социальной жизни (экономические, по­литические, духовные). Ментальность трудно поддается рационализации. Это ско­рее статичный образ, который может быть описан в синонимах со смысловыми раз­личиями, но плохо дифференцированными по значениям, а историческая (социаль­ная) психология - это процесс, который поддается аналитическому конструирова­нию посредством взаимосвязанных понятий.

Историко-психологические исследования ориентированы на анализ человеческого сознания во взаимосвязи с поведением. Оперирование такими категориями, как «по­требности», «интересы», «ценности», «ценностные ориентации», «установки», застав­ляет исследователя изучать внутренний мир человека «изнутри», идти в процесс анали­за не от общества к индивиду, а от индивида (группы) к обществу. «Ценности - это эксплицитные или имплицитные концепции желаемого, характеризующие индивида или группу и определяющие выбор типов, средств и целей поведения» (К. Клакхон).

Ценности, конструируя «картину мира», «управляют поведением каждого индивида» (Ж. Дюби) и являются основой самоидентификации. Каждый индивид усваи­вает «картину мира» в зависимости от социальной принадлежности, образования, личностно-психологических качеств, возраста и т.п. Поскольку фрагменты внешней реальности подвергаются в сознании индивида переработке и реорганизации в со­ответствии с его мировоззрением (а оно представляет реальность в преобразован­ной форме), постольку поведение людей соответствует не столько объективным условиям их существования, сколько «картине мира», навязанной культурой18 .

Пересечение социокультурного и историко-психологического подходов очевид­но. В первом случае предметом исследования будет являться культурный контекст и «картина мира», во втором - ценности, которые её конструируют.

Ценности не могут быть абсолютно стабильными. Так же как отдельная лич­ность меняет свои ценностные ориентации на основе опыта жизни, так меняются и масштабы ценностей общества. В обоих случаях это может произойти медленно и постепенно или сразу, вдруг, неожиданно. Названные признаки ценностей - цело­стность, ориентирующая функция, относительная стабильность - представляют формальные аспекты идентичности для индивида или общества.

Будучи более подвижными феноменами сознания, ценностные системы изменяются под влиянием разного рода социальных факторов: культурных, политических, эконо­мических. Ценности могут быть заимствованы у другой культуры, но восприятие и ус­воение заимствованных ценностей возможно лишь на основе их адаптации к базовым компонентам культуры и традиции принимающего общества. При изменении ценно­стей некоторые (или многие) черты ментальности, общие для отдельной социальной группы (или народа), могут оставаться неизменными, в значительной степени опреде­ляя своеобразие реализации их (ценностей) ориентирующей функции.

Историко-психологическая проблематика, которой, в большинстве случаев, присущ социально-типологический характер, состоит из трех блоков. Первый воссоздает «эмо­циональную жизнь прошлого» (Л. Февр). Коллективная эмоциональность заложена в условиях повседневного существования, следовательно, необходима реконструкция повседневности и базовых потребностей, связанных с обеспечением жизнедеятельно­сти. Второй блок имеет социальный аспект - виды деятельности и лежащие в их основе ценностные ориентации, межличностные отношения, социальные типы личности. Тре[45]тий блок включает в себя изучение представлений об экзистенциональных вопросах бытия (самоопределение человека по отношению к вопросам сущности бытия и смысла жизни, добра, зла и т.д.), видение мира. Эта «психологическая матрица эпохи» (В. Шкуратов), погруженная в ещё более аморфную массу представлений, образов, мифов «коллективного бессознательного», и называется ментальностью.

Конкретно-исторические исследования в большинстве случаев касаются лишь одного из аспектов историко-психологической проблематики, реже имеют синтети­ческий характер. Примером последнего являются монографии О.С. Поршневой, на­писанные на стыке исторической антропологии и исторической (социальной) пси­хологии, в которой особенности массовой психологии солдат (психический склад и поведение) выявлялись с учетом специфики ментальных особенностей рабочих и крестьян, составлявших три четверти русской армии. В ряде статей О.С. Поршне­вой исследуются сознание и поведение представителей различных, прежде всего, массовых, слоев населения Урала в годы Первой мировой войны. Автор рассматри­вает их в контексте осмысления влияния первой в истории «тотальной войны» на общество в тыловом уральском регионе, изучая культурные аспекты социальных отношений, взаимодействия власти и общества. Автор успешно использует как тра­диционные (интерпретативные), так и формализованные (контент-анализ)19 методы анализа разнообразных нарративных источников. Е.С. Сенявская, основываясь на компаративистском историко-психологическом подходе, показала, что в условиях войны в психологии её участников проявляются базисные и формируются новые качества, которые не могут возникнуть в мирной обстановке20.

Е.А. Марасинова на базе эпистолярных источников с применением метода кон­тент-анализа исследовала социальную психологию элиты российского дворянства (эмоциональный настрой, преобладающий тип личности, изменение системы цен­ностей, межличностное взаимодействие) последней трети XVIII в21. В историко-психологическом исследовании С.С. Минц основным стал источниковедческий ас­пект. Она показала большие потенциальные возможности мемуаристики для изуче­ния социальной психологии дворянства последней трети XVIII - н. XX в.в. (взаи­моотношения индивидуального и группового сознания) на основе системного под­хода и сравнительно-исторического метода22. О.В. Будницкий предпринял первую в нашей историографии попытку анализа психологических аспектов терроризма в российском освободительном движении23.

Гендерная история (история всех социальных иерархий и взаимоотношений, осно­ванных на социально-половых различиях), как и в западной «новой социальной исто­рии», началась с женской истории (исторической феминологии), получившей моногра­фическое воплощение в исследованиях Н.Л. Пушкаревой, прежде всего - в книге «Част­ная жизнь русской женщины: невеста, жена, любовница (X - начало XIX вв.)»24. Пробле­мы исторической феминологии XVIII - начала XX вв. разрабатываются автором в аспек­те «истории частной жизни» и «истории повседневности». Брак, развод, материнство, семья, домашнее образование, повседневный быт рассматриваются не только с институ­циональной точки зрения (как правило, норма, традиция), но и с феноменологической (как их отражение в сознании женщин). Публикации по данной проблематике в ежегод­никах «Социальная история» (а туда «попадают» лучшие работы) свидетельствуют о том, что тендерная история в отечественной историографии Нового времени пока остает­ся историей женских жизней (феминологией), женской деятельности во всем много[46]образии ситуаций, практик и отдельных жизней, историей, которая заставляет писать прошлое с позиций женского взгляда на жизнь, женского самосознания и опыта25.

Правда, не одни историки изучают генедер (как функцию динамики социальных практик). Вольно или невольно в тендерные исследования втягиваются этнологи, фольклористы и представители других антропологических дисциплин. Вторгаясь в социокультурное пространство прошлой социальной реальности России XVIII -начала XX вв., они опережают историков в широте и разнообразии заявленных тем. Тендер, при этом, рассматривается не просто как одна составляющих социального взаимодействия, которая учитывается при построении речевых и поведенческих стратегий общения, но и как социальная практика, создающаяся в этом общении. Предметом изучения может стать эмоциональная сторона частной жизни («любов­ная страсть» - женская и мужская в XVIII в., крестьянские ссоры в пореформенной русской деревне), «женский католицизм» первой четверти XIX в., «читающая ба­рышня» конца XVIII - первой половине XIX вв. и т.д26.

Такое направление, как история повседневности, пока еще не получило «моногра­фического воплощения» на материалах истории России XVIII - начала XX вв. Исто­рия повседневности, кроме уже упомянутых работ по истории женской повседневно­сти, может быть представлена лишь отдельными статьями, опубликованными в еже­годниках «Социальная история»27. В работе В.М. Бухарцева анализируется социаль­ная структура, жилищно-бытовые условия, этнический состав и даже политические ориентации обывателей - мещан Казанской губернии. В статье Т.Г. Леонтьевой речь идет о будничной жизни, переживаниях (эмоциональный фон жизни), особенностях быта сельского священника28.

Неразграниченность сфер исследования в данных работах можно объяснить «всепро­никающим» и «всепоглощающим» характером повседневности, а можно и отсутствием у авторов четкого представления о предмете исследования (т.е. методологической неотрефлексированостью). История «подробностей жизни», но мнению одних, вправе пре­тендовать на проблемное поле исторической психологии, тендерной и культурной истории29. Другие исследователи видят её цели и задачи в реконструкции прошлого через судьбы обычных рядовых людей, их характеров, пристрастий, эмоций, т.е. рассматрива­ют этот «жанр» как микроисторическое исследование. В связи с последним, заметим, что для того, чтобы избежать «расщепления» прошлой социальной реальности в описаниях повседневного существования человека, необходимо сочетание микро и макроуровней исследования. Интерпретация феноменов повседневности возможна только в контексте определенной схемы макрообъекта (общества в целом). Индивиды в истории повседнев­ности должны рассматриваться не как «автономные» личности, а как личности, дейст­вующие в системе социальных отношений и культурных норм. Обыденная жизнь чело­века, как предмет исследования, представляет собой синтез всех трех подсистем общест­ва (экономической, политической, культурной) на уровне обеспечения жизнедеятельно­сти отдельных индивидов, групп, общества. При этом, изучение повседневности, которая является «внутренней средой» для социальной системы в целом, должно включать в себя все виды повседневного взаимодействия людей (поведение), условия этого взаимодейст­вия (быт), их отражение в сознании человека (чувства и мысли).

Хотелось бы обратить внимание на еще один эпистемологический аспект данной проблематики. Изучение истории повседневности невозможно без обращения к поня­тию «традиция» без указания на «традиционность» сопутствующего человеку социо­культурного уклада. Оценочные суждения в понимании «традиции» варьируются [47] весьма широко, но основным стимулом в самих этих вариациях является осознание неустойчивости, текучести, ненадежности повседневности. С социопсихологической точки зрения актуальность традиции для повседневности может быть соотнесена с из­вестной концепцией П. Бергера о «спасительной» для общества возможности символи­зировать социальную действительность, конструировать «символическую вселенную» за счет материальных и ментальных образований культуры. В контексте повседневного опыта традиция контролирует «экзистенциональное беспокойство» общества тем, что позволяет извлекать из нее тот смысл, который необходим для придания смысла самой повседневности30. Зарождение «новой рабочей истории» связано с участием россий­ской историков в международном исследовательском проекте «Мотивация труда в России 1861-2000 гг.» (с 1999 г.). Проблематика проекта находится на стыке экономи­ческой и социальной истории. В фокус междисциплинарного взаимодействия попада­ют проблемы эффективности и неэффективности методов мотивации труда (текстиль­ной и металлообрабатывающей промышленности Московской, Тверской, Ярославской губерний) и особенностей трудовой культуры российских рабочих31.

В последние годы явно наблюдается «антропологический поворот» в изучении рос­сийского предпринимательства32. В центре внимания исследователей оказываются са­ми объекты экономики, а технико-экономический детерминизм сменяется системным анализом комплекса взаимодействующих факторов, среди которых важное место за­нимают социокультурные и социопсихологические процессы и явления. Наибольший интерес в этом направлении представляет фундаментальное исследование В.В. Керова, посвященное конфессионально-этическим факторам старообрядческого предпринима­тельства33. Работа базируется на органическом единстве социокультурного, историко-антропологического и историко-психологического подходов, междисциплинарный синтез которых основан на понимании автором общества как «целостной системы, интегративность которой порождается во взаимодействии всех её компонентов».34 Задачи исследования заключались в том, чтобы выявить установки, обеспечивающие развитие свойств социально-психологического и личностного характера, которые мотивировали активное и успешное предпринимательство старообрядцев, определить религиозные ценности и религиозно-этические институты, влиявшие на формирование указанных установок, выяснить корреляцию указанных ценностей и институтов с вероучительными (доктринальными) положениями старой веры. Наряду с традиционными методами анализа В.В.Керов активно использовал метод контент-анализа, разработал, адаптиро­ванный к религиозным текстам, метод семантической сопряженности понятий. Кон­цептуализируя результаты проведенного исследования (вероучение - религиозные ценности - социальная практика), В.В. Керов включил изучаемые явления в более ши­рокий сравнительно-исторический, цивилизационный и модернизационный контекст (роль старообрядчества в модернизационных процессах сравнивает с официальным православием, западным католичеством и, прежде всего, протестанизмом), а также сформулировал квинтэистическое положение всего исследования об альтернативной модели национальной модернизации, которая была реализована в старообрядчестве на основе русских православных ценностей.

Рефлексия о современном состоянии исторического знания и перспективах изуче­ния национальной и местной истории позволила московским (Историко-архивный институт РГГУ) и ставропольским (СГУ) историкам начать процесс институционали-зации направления «новая локальная история» и создать в 2003 г. одноименный на­учно-образовательный центр (НОЦ) на базе СГУ. Открывая проект, учёные задались [48] целью определить подходы к изучению локальной истории с позиций «поисков но­вых смыслов гуманитарного знания», на основе «полидисциплинарности», обуслав­ливающей многообразие методологий. Ежегодно Центром проводятся интернет-конференции и публикуются их материалы. В центре внимания участников конфе­ренций проблемы теории, методов, историографии локальной истории, её источни­ков, вопросы местной истории в проблемном поле междисциплинарной новой ло­кальной истории, историческое краеведение в контексте современных потребностей исторической науки и его отличие от локальной истории и т.д.35

Почти одновременно в 2002 г. в г. Челябинске состоялся международный семи­нар «Горизонты локальной истории», подготовленный центром современных куль­турно-исторических исследований Института гуманитарных проблем Челябинского государственного университета (ЧГУ). В 2003 г. увидел свет внушительный сбор­ник, посвященный проблемам этого семинара36.

«Новая локальная история» была воспринята отечественными историками из анг­лийской историографии с новыми компаративными и междисциплинарными подхо­дами, методологий и исследовательским инструментарием, заимствованным из гума­нитарных дисциплин. Новая историческая парадигма подрывает традиционное раз­личие между тем, что представлялось «главным» в исторических исследованиях (на­циональная история) и тем, что считалось «периферийным» (локальная история).

Современные отечественные историки не остаются пассивными, они привносят в понимание «новой локальной истории» своё видение новых инструментальных возможностей и «приноравливают» множественную парадигму к условиям своего региона (объекта) и сегодняшним потребностям развития науки в условиях постсо­ветского пространства. Усиливающееся внимание к проблемам локальной истории в нашей стране, несомненно, связано с отходом от жестко централизованной моде­ли власти. «Национальному тождеству, основанному на континуитете с прошлой, идеологизированной историей, бросила вызов коллективная память локальных со­обществ, не вписанных в национальную историю».37 Однако, изучение локального предполагает «не локальность», т.к. исследовательская операция строится на при­знании глубокой взаимной детерминации «внешнего» и «внутреннего», способности видеть целое, прежде составляющих его локальных частей, воспринимать и понимать контекстность, глобальное и локальное исторических микро- и макро уровней.

Конституирование «новой локальной истории» в отечественной историографии идёт от объекта исследования (локального). В отличие от традиционного подхода (исторического краеведения) новая локальная история сама определяет объект своего изучения, он не задан ей территориальными рамками. Локальная история (история региона) - «история места». Регион понимается как «социокультурное пространство, где социум и его культура представляется как единая система, существование кото­рой обусловлено жизнедеятельностью человека в предложенных условиях историко-природного ландшафта»38. Ставропольские историки делают акцент на уникальности истории регионов, которые вступают в сложные взаимодействия, образуя националь­ные истории. С другой стороны, подчеркивают они, внутри этих региональных исто­рий существует множество локальных историй, которые участвуют в сложных сис­темообразующих процессах, и которые не могут сводиться к описанию в типичных категориях нашей истории. Такая множественная ретроспектива истории существен­но отличается от доминирующей в нашей истории традиции национальной истории. Исследователи, изучающие в рамках НОЦ «новая локальная история» СГУ, нацелены [49] на изучение исторического опыта межкультурного взаимодействия народов Северно­го Кавказа. Нельзя не согласиться с ними, что их выбор особо актуален.

Итак, отечественная «новая социальная история» России Нового времени за по­следнее десятилетие сделала заметные успехи. Переход от методологического мо­низма к научному плюрализму проявился в становлении ее основных субдисциплин: исторической антропологии, исторической психологии, тендерной истории, микроистории, истории труда, локальной истории. В отдельных исследованиях отечественные историки вышли на уровень третей парадигмы «новой социальной истории», наце­ленной на интеграцию социоструктурного и социокультурного подходов. Исследова­ния Б.Н. Миронова и В.В. Керова не только дают основание утверждать, что в отече­ственной историографии Нового времени началось формирование «социоистории», но и свидетельствуют о ее «включенности» в мировое гуманитарное знание. Однако, в целом, новые подходы и методы «затронули» лишь узкий слой специалистов по отечественной истории XVIII - начала XX вв. Персонификация отдельных направле­ний, незаполненность предметного поля «новой социальной истории» России XVHI -начала XX вв. свидетельствует об отставании от западной историографии. Новая ло­кальная история находится в стадии становления и пока еще не вышла за границы эпистемологических рефлексий. Междисциплинарность часто понимается как выбор аспекта, ракурса изучения объекта и не сопровождается обращением к понятиям, ме­тодам смежных социальных и гуманитарных наук.

Безусловно «новая социальная история» России XVIII - начала XX вв. находится лишь на начальных этапах развития. Об этом же свидетельствует отсутствие иссле­дований специально посвященных методологическим и историографическим проблемам этого периода отечественной истории. Как считает О.М. Медушевская «про­фессионализм XX-XXI вв. представляет собой достаточно подвижную, и не вполне еще отрефлексированную предметную область». Вместе с тем, «степень его отрефлексированности» в сообществе выступает как критерий общего состояния науки39.

Резкий переход от тотальной объяснительной модели к свободе методологиче­ского выбора стал непосильным для многих историков старшего поколения и под­толкнул их к спасительной «фактографии» и описательности. «Возрождение нарратива» такого рода не имеет ничего общего с «новым историцизмом» западной исто­риографии, связанным с «использованием историческим сообществом культурной теории, а в методологическом аспекте, с признанием особой роли "власти" литера­турных форм, способных оказывать определяющее влияние на процесс рождения и оформления идей, предмета и практики исторических сочинений»40.

Тревогу вызывает и хаотизированные методологические представления младшего поколения исследователей, занимающихся проблемами социальной истории России Нового времени, которые свидетельствуют о невысоком уровне его профессионализ­ма, слабой рецепции достижений западной «новой социальной истории». Это заклю­чение основано на анализе 47 авторефератов кандидатских диссертаций (за послед­ние десять лет), посвященных отдельным социальным группам российского общества XIX - начала XX вв. В 12 из 47 авторефератов методологический раздел вообще от­сутствует; в 24 работах методологическими основаниями работы методологическими основаниями работы названы принципы «научной объективности» и «историзма».

Большинство диссертантов перечисляют, кроме этого, специально-научные (историко-генетический, историко-сравнительный) и общенаучные методы («системный», «структурно-функциональный»), а многие называют «хронологический», «проблемно­[50]хронологический» и «ретроспективный» подходы (заметим, еще раз, что объектами исследования являются социальные группы, а не историография их изучения). Встре­чаются заявления, свидетельствующие о «живой связи» с прошлым. В качестве мето­дологической основы диссертации без какой-либо попытки критического переосмыс­ления заявляются труды советских исследователей или «концепция феодализма». Про­фессиональная беспомощность в поисках новых подходов видна в претензиях на осо­бый «нравственно-этический подход» или «синтетический метод исторического иссле­дования», связанный с принципом «толерантности» (?!). Лишь в семи работах (из 47) сказано, что авторы используют подходы и методы других общественных наук. Только в трех из семи работах употребляется понятие «междисциплинарность»; только в двух работах сформулирована модель исследования на основе этого подхода.

История, как любая наука, это - «игра по правилам» (Р. Торштендаль), а одним из правил является, как известно, отрефлексированность «исследовательской програм­мы». В связи с этим, можно вспомнить высказывание И.Д. Ковальченко в одной из его последних статей, которое звучит как на1тутствие новым поколениям историков: «... ни постановка самых актуальных проблем, ни расширение доступа историков к новым материалам, при всей их несомненной важности, сами по себе, без повышения теоретико-методологического и конкретно-научного уровня обществоведческих ис­следований, не приведут к существенным сдвигам в развитии исторической науки».41[51]


ПРИМЕЧАНИЯ
1 Подробно см.: Tout Дж. Стремление к истине. Как овладеть мастерством историка. -М, 2000; Репина Л.П. Новая историческая наука и социальная история - М., 1998.; Савелье­ва И.М., Полетаев А.В. История и время. В поисках утраченного. - М., 1997. - С. 97-135; Могильницкий Б.Г. Становление «новой исторической науки» // История исторической мыс­ли XX века. - Томск, 2003. - Вып. П.

2 Зелдин Т. Социальная история как история всеобъемлющая // Thesis. - 1993. - Т. 1. -С. 154-162.

3 Например: Белявский АД. Эволюция социальной психологии русской буржуазии в пе­риод между двумя революциями // Вопросы классовой борьбы и классовой психологии. -Горький; М., 1973. - Вып. 1; Горбунов А.В. Личная переписка как источник для изучения психологии дворянства второй половины XIX - начала XX вв. // Проблемы истории СССР. -М, 1978.-Вып. VII; и др.

4 Милов Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. -М, 1998.

3 Миронов Б.Н. Социальная история России XVIII - начала XX вв. - СПб., 1999. - Т. 1-2.

6 Там же.-Т. 2. С. 299.

7 Иванов А.Е. Студенчество России конца XIX - начала XX вв. Социально-историческая судьба.-М., 2001.

8 Петров Ф.А. Становление системы университетского образования в России в первое деся­тилетие XIX в.: В 3 т. - М., 1998; Андреев А.Ю. Московский университет в общественной и культурной жизни России начала XIX века. - М., 2000; Университет для России: Взгляд на ис­торию культуры XVIII столетия / Под ред. В.В. Пономаревой, Л.Б. Хорошилова. - М., 1977.

9 Савельева ИМ., Полетаев А.В. Знание о прошлом: Теория и история: В 2 т. - СПб., 2003.-Т. l.-Гл. 2.

10 Историческая антропология: место в системе социальных наук, источники и методы интерпретации. - М., 1998. - С. 15, 21.

11 Гуревич А., Вовель М., Рошанский М. Ментальность//50//50: Опыт словаря нового мышления. - М., 1989. - С. 454; См. также: Гуревич А.Я. Исторический синтез и школа Анналов. - М., 1993; Споры о главном: Дискуссии о настоящем и будущем исторической нау­ки вокруг французской школы Анналов: Сб. статей под ред. ЮЛ. Бессмертного. - М., 1993.

12 Пушкарев Л.Н. Что такое менталитет? // Отечественная история. - 1995 - № 3; Понятие «менталитет» в современной зарубежной историографии // Российская ментальность:методы и проблемы изучения. - М., 1999. - С. 78-93.

13 Милов Л.В. Природно-климатический фактор и менталитет русского крестьянства // Менталитет и аграрное развитие России (XIX-XX в.в.). Материалы международной конференции. -М., 1996. - С. 40-56; Данилов В.П., Данилова Л.В. Крестьянская ментальность и община. //Там же. - С. 22-39; Слепнев И.Н. Новые рыночные реалии и их преломление в менталитете пореформенного крестьянства. // Там же. - С. 215-227; СенчаковаЛ.Т. Приговоры и наказы крестьян

- зеркало крестьянского менталитета 1905-1907 гг. // Там же. - С. 174-183.



14 Филд.Д. История менталитета в зарубежной литературе. // Там же. - С. 14.

15 Буховец О.Г. Социальные конфликты и крестьянская ментальность в Российской империи начала XX в.: новые материалы, методы, результаты. - М., 1998.

16 Шатковская Т.В. Правовая ментальность российских крестьян второй половины XIX в.: опыт юридической антропометрии. - Ростов-на-Дону, 2000.

17 Миронов Б.Н. Социальная история России... –Т. 1-С. 327-345.

18 Гуревич А.Я. О кризисе современной исторической науки // Вопросы истории. - 1991.

- № 2-3. - С. 21-36.



19 Поршнева О.С. Менталитет и социальное поведение рабочих, крестьян и солдат России в период Первой мировой войны (1914 г. - март 1918). - Екатеринбург, 2000; Она же. Крестьяне, рабочие и солдаты России накануне и в годы Первой мировой войны. - М., 2004. С.308-324; Она же. Власть и общество на Урале в годы Первой мировой войны: социокультурный аспект взаимодействия // Пятые Татищевские чтения. Духовность и нравственность на Урале в прошлом и настоящем. - Екатеринбург, 2004. - С. 249-252; Она же. Рабочие и «цензовое общество» на Урале в годы Первой мировой войны: несостоявшееся партнерство // Социально-экономическое и политическое развитие Урала в XIX-XX вв.: к 90-летию со дня рождения В.В. Адамова: Сб. научн. ст. - Екатеринбург, 2004. - С. 154-166; и др.

20 Сенявская Е.С. Психология войны в XX веке: Исторический опыт России. - М., 1999. 21 Марасинова Е.А. Психология элиты российского дворянства последней трети XVIII века. - М., 1999.



22 Минц С.С. Мемуары и российское дворянство. Источниковедческий аспект историко-психологического исследования. - СПб., 1998.

23 Будницкий О.В. Терроризм в российском освободительном движении (вторая половина XIX - начало XX вв.). - М., 2000.

24 Пушкарева Н.Л. Частная жизнь русской женщины: невеста, жена, любовница (X - начало XIX вв.).-М., 1997.

25 Женская тендерная история // Социальная история. Ежегодник. 2003. - М., 2003.

26 Мифология и повседневность: тендерный подход в антропологических дисциплинах. // Материалы научной конференции 19-21 февраля 2001 г. - СПб., 2001.

27 Бухарцев В.М. Провинциальный обыватель в конце XIX - начале XX вв.: между старым и новым (анализируется социальная структура, жилищно-бытовые условия, этнический состав и даже политические ориентации обывателей мещан Казанской губернии) // Социальная история. Ежегодник. 2000. - М., 2000. - С. 19-34.

28 Леонтьева Т.Г. Жизнь и переживания сельского священника (1861-1904 гг.) // Там же.- С. 34-57.

29 Поляков Ю.А. Человек в повседневности. // Отечественная история. - 2000. - № 3. - С. 128.

30 Мифология и повседневность: тендерный подход в антропологических дисциплинах. - С. 9.

31 Экономическая история. Обозрение. - 2000-2004. - Вып. 4-9.

32 Беспалова Ю.М. Ценностные ориентации предпринимателей в России (на материалах западного предпринимательства второй половины XIX - начала XX вв.). - СПб., 1999; Афанасенко И.Д. Нравственно-этические основы русского предпринимательства // Экономиче­ская история России: Проблемы, поиски, решения. - М., Волгоград. - 2001. Вып. 3; Семено­ва А. В. Национально-православные традиции в менталитете русского купечества в период становления предпринимательства // История предпринимательства в России. - М., 2000. -Кн. 1; Она же. Предпринимательство в России в первой половине XIX в. // Экономическая история. Предпринимательство и предприниматели. - М., 1999; и др.

33 Керов В.В. «Се человек и дело его...»: Конфессионально-этические факторы старообрядческого предпринимательства. - М., 2004.

34 Там же. - С. 57.

35 Новая локальная история: методы, источники, столичная и провинциальная историография. Материалы первой Всероссийской Интернет-конференции. - Ставрополь, 2003. - Вып.1; Новая локальная история: пограничные реки и культура берегов. Материалы второй Всероссийской Интернет-конференции. 20 мая 2004 г. - Ставрополь: Издательство СГУ, 2004. - Вып. 2.

36 Горизонты локальной истории Восточной Европы в XIX-XX вв.: Сб. ст. / Под ред.И.В. Нарского. - Челябинск, 2003.

37 Маловичко СИ. Новая локальная история в России: рефлексия о коммуникативной открытости. Междисциплинарные подходы к изучению прошлого: до и после «постмодерна». Материалы научной конференции 28-29 апреля 2005 - М.: ИВИ РАН, 2005. - С. 132.

38 Булыгина Т.А., Маловичко СИ. Культура берегов и некоторые тенденции современной историографической культуры // Новая локальная история: пограничные реки и культуры берегов. Материалы второй Международной интернет-конференции. 20 мая 2004. - Ставрополь, 2004. - Вып. 2. - С. 7.

39 Медушевская О.М. Источниковедение и историография в пространстве гуманитарного знания. // Источниковедение и историография в системе гуманитарного знания. Доклады и тезисы XVI научной конференции. Москва, 18-19 апреля 2002. - М., 2002. - С. 20-26.

40 Селунская Н.Б. Проблемы методологии истории. Учебное пособие. - М., 2003. - С.27. 41 41Ковальченко И.Д. Исследование истины само должно быть истинно // Коммунист. -1989.-№2. - С. 87.