Н. С. Креленко, Н. П. Харченко о том, что увидел в париже летом 1790 года русский путешественник н. Карамзин с парижем времен Велико - pismo.netnado.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Биоразнообразие, экосистемные функции и жизнеобеспечение человечества 1 373.19kb.
Учредитель: администрация Трубчевского муниципального района 1 63.72kb.
Всероссийская олимпиада школьников II (муниципальный) этап Мировая... 1 47kb.
Моя родина, носящая священное для меня имя Ливны, небольшой город... 1 166.51kb.
Колесо Года в неоязычестве и неоязыческом колдовстве символизирует... 1 67.83kb.
Урок литературы в 9 классе Тема: Н. М. Карамзин «Бедная Лиза» 1 123.88kb.
Прочно только то в революции, что завоевано массами пролетариата. 1 29.67kb.
Быт американцев времен Великой Депрессии по материалам «Беседы у... 1 101.61kb.
1. Причины, характер и особенности революции 1905 1907 гг 2 359.44kb.
Лазарев, Михаил Петрович 1 102.84kb.
В начале июля 1947 года я получил приказ от заместителя командующего... 1 137.9kb.
Конституции зарубежных стран 1 386.76kb.
Урок литературы «Война глазами детей» 1 78.68kb.
Н. С. Креленко, Н. П. Харченко о том, что увидел в париже летом 1790 года русский - страница №1/1

Н.С. Креленко, Н.П. Харченко
О ТОМ, ЧТО УВИДЕЛ В ПАРИЖЕ ЛЕТОМ 1790 ГОДА РУССКИЙ ПУТЕШЕСТВЕННИК Н. КАРАМЗИН
С Парижем времен Великой французской революции в нашем представлении связан пафос разрушения и ниспровержения. Действительно, были яростные изголодавшиеся людские толпы на улицах, были штурмы Бастилии, Ратуши, дворца Тюильри (последний штурмовали неоднократно и в разных качествах). Это были страшные, но краткие эпизоды в жизни города, жившего преимущественно в ином ритме и другими заботами. С этой точки зрения интересны свидетельства современников, наблюдавших жизнь Парижа революционной эпохи.

Был среди очевидцев Н. М. Карамзин, в ту пору молодой (ему исполнилось 24 года), любознательный, изрядно образованный и очень доброжелательно настроенный ко всему, что видел, путешественник. Письма его из Парижа насыщены разнообразными наблюдениями, рассуждениями и соображениями о разных сторонах описываемого явления. Сами по себе они представляют ценнейшее свидетельство духовной атмосферы эпохи, феномен пересечения, «перекрестка» нескольких национальных культурных традиций и культурно-исторических эпох. Париж, бывший главной ареной, более того – инициатором революционной активности, был в то же время городом, обладавшим прочными традициями определенного жизненного ритма и уклада, средоточием историко-культурной памяти нации.

Перед нами картина впечатлений молодого человека, образованного на западный манер, гордящегося своими национальными корнями и попавшего в бурлящую атмосферу революционного города. Оставив в стороне революционность политическую, сосредоточимся на том, что это было время «смены вех», время, когда система ценностей и идеалов, свойственных Просвещению, вытеснялась другой культурной матрицей – романтизмом.

Свое настроение при въезде в Париж в конце марта 1790 г. Н. М Карамзин передал такими словами: «…вот город, который в течение многих веков был образцом всей Европы, источником вкуса, мод … о котором так много читал я в романах, так много слыхал от путешественников, так много мечтал и думал!..»1.

Пребывание Карамзина приходится на тот период, когда большинство современников разворачивающихся во Франции событий (за исключением английского публициста Э. Берка) оценивали происходящее спокойно или одобрительно. К весне 1790 г. столица и вся страна уже пережили первый всплеск революционной бури. В период наступившего затишья происходило интенсивное преобразование всех сторон общественных и частных отношений, но будничная жизнь текла по своему руслу, принимая (или отторгая), приспосабливая реформационные новшества и приспосабливаясь к ним.

«Письма русского путешественника» Н. М. Карамзина целиком, то есть включая ту часть, которая относится к описанию пребывания в Париже, появились в печати в 1801 г., тогда, когда революция во Франции завершилась и автор мог дать некую итоговую оценку увиденного им. Однако в тексте сохранена свежесть восприятия, изложение строится так, будто это зарисовки бытовых сцен, диалогов, сиюминутных размышлений и он ничего не ведает о последующем развитии событий и судьбах описанных или упомянутых им людей. Так, о знаменитом астрономе Байи (у Карамзина он назван Бальи), ставшем одним из лидеров жирондистов и казненном осенью 1793 г., сказано только: «Жаль, что он вдался в революцию и мирную тишину кабинета ученого променял, может быть, на эшафот»2.

Внимание Карамзина было сосредоточено на жизни города: облике улиц, будничном поведении людей в театрах, кофейнях, общественных садах, их манере общаться между собой, развлекаться, добывать средства существования и т. д. Другая сфера его интересов – это изучение исторических и культурных достопримечательностей города, прочно ставшего к тому времени средоточием культурной жизни западной цивилизации. Он сам признавался, что его больше занимало знакомство с городом, чем с людьми.

Описание улиц, стремление показать ритм уличной жизни, заглянуть в их историю является своего рода обрамлением почти каждого описания или эпизода, составляющих «Письма». Впечатление, производимое улицами французской столицы, двойственно: «узкие, нечистые, грязные улицы, худые домы» Сент-Антуанского предместья и «красивые здания, домы в шесть этажей, богатые лавки»3 на набережной Сены. Сопоставление контрастов «оскорбительного смешения богатства с нищетою» будет постоянно присутствовать на всем протяжении описания пребывания в Париже. Для сравнения: бывший в Париже тринадцатью годами раньше Д. И. Фонвизин испытал при знакомстве с реальным Парижем горькое чувство крушения иллюзий4.

Если искать во всем глубокий подтекст, вполне можно дать такое объяснение: для человека, целиком находящегося в пространстве просветительской культурной традиции, естественно воспринимать красоту как нечто гармонично цельное. Для человека следующего поколения, каким был Н. Карамзин по отношению к Д. Фонвизину, свойственно иное, если угодно, романтическое чувство прекрасного, допускающее сочетание возвышенно-красивого и безобразного.

«Карамзинский» Париж – «город контрастов», и в этом заключается его очарование: «Мне казалось, что я, как маленькая песчинка, попал в ужасную пучину и кружусь в водном вихре»5. Практически круглые сутки город жил напряженной жизнью. Примерно в семь утра рабочие и ремесленники (санкюлоты), а также писари отправлялись на работу. Это время, когда на улицах преобладали пешеходы. Лишь изредка по улицам проносилась грохоча карета. Около девяти часов парикмахеры, усыпанные с головы до ног пудрой (отсюда их прозвище «мерланы», то есть рыба, посыпанная мукой), держа в одной руке щипцы для завивки, в другой – парик, направлялись к клиентам6. В меблированных комнатах прислуга разносила кофе и баваруаз (ароматический сироп с чаем). Подростки в сопровождении лакеев отправлялись на бульвары тренироваться в искусстве верховой езды.

Неопытные наездники представляли в ранние часы главную опасность для пешеходов, позднее к ним добавлялись многочисленные экипажи. Улицы большей частью были очень узки и темны от высоких (в четыре-пять этажей) домов. Рядом с лавкой ювелира располагалась куча гниющих яблок и сельдей; всюду грязь, смешанная с кровью, текущей ручьями из мясных рядов. Запах гнили перемешивался с ароматом духов и помады, продававшихся здесь во множестве. Прекрасное и гадкое, сиюминутное и давнее соседствуют и соприкасаются на страницах «Писем». Русский путешественник описывал не только неряшество повседневности, но и красоту вечности, увиденную им через историю парижских дворцов, церквей, улиц, легенды, с ними связанные.

Трогательные предания, напоминающие о проявлениях доброты или злобы, верности или коварства, красоты внешней и внутренней, вызывают его повышенный интерес. Рассказы о призраках и несчастных влюбленных, мстительных пирожниках, галантных королях, прекрасных женщинах соседствуют с описанием архитектурных достопримечательностей, таких, как Лувр, Тюильри (Тюльери), Люксембургский (Люксанбур) дворец. Прошлое, прежде всего средневековье, для него напоминание о корнях, истоках, предках. Карамзин, искренне почитавший французских просветителей, решительно расходился с ними в отношении к прошлому. Для них средневековье –темное и страшное время невежества и заблуждений, о котором лучше не вспоминать, а если вспоминать, то с иронией и насмешкой. Карамзин же с глубоким почтением относится к прошлому, как собственному, так и чужому. Не случайно он подчеркивал: «Я люблю остатки древностей; люблю знаки минувших столетий…»7 В этом отношении он чувствовал себя человеком новой культурно-исторической эпохи, которая со временем получит название «романтизм», с его почитанием сказаний Оссиана.

На страницах «Писем» возвышенные рассуждения соседствуют с бытовыми зарисовками. Ходить по парижским улицам той поры, целиком погрузившись в созерцание и размышления «о высоком», было небезопасно. Мостовые были сделаны скатом с обеих сторон, отчего в центре всегда скапливалась грязь. Иностранцы, посещавшие город, обязательно отмечали, что парижане чудесным образом умели носить себя по грязи родных улиц, мастерски передвигаясь посредством прыжков с камня на камень и молниеносно прячась в лавки от скачущих карет. Человек, разучившийся этому искусству, рисковал не только своим костюмом, но и жизнью8.

К десяти часам члены судебных ведомств, осаждаемые просителями, направлялись в свои представительства. В полдень оживлялся квартал Сент-Оноре: маклеры и биржевики направлялись на биржу, а праздные горожане держали свой путь в Пале-Рояль за впечатлениями, покупками, общением… У Карамзина есть восторженное описание этого «торгово-культурного центра» конца XVIII в., созданного с размахом к «удовольствию публики и прибытку хозяина». Торговые площади, сады, гостиничные номера, кофейни, концертные залы, бассейн, павильоны, манеж, галереи для прогулок, личные апартаменты владельца герцога Орлеанского – все это предвосхищало предпринимательский размах Всемирных выставок грядущей индустриальной эпохи.

«Пульс времени» проявляется здесь в бурном и явно «политизированном» оживлении: «Тут видите вы и кофейные домы, первые в Париже, где также все людьми наполнено, где читают вслух газеты и журналы, шумят, спорят, говорят речи…»9 В описании Пале-Рояля не забыл Карамзин помянуть недобрым словом и его хозяина, герцога Орлеанского, отметив, что человек, способный приказать срубить «славное Краковское дерево…, пощадит ли какую-нибудь святыню?»10

Если не считать выходов в Пале-Ройяль, большую часть светового дня люди из «верхов общества» (или те, кто им подражали) воспринимали как утро. Карамзин рассказал о том, как в первые дни своего пребывания в Париже он невольно проявил невоспитанность, явившись с визитом в два часа пополудни. «…В доме совсем еще не думали принимать гостей. Хозяин, после утренней прогулки, одевался в своем кабинете, а хозяйка занималась утренним чтением»11.

Примерно с трех до пяти часов на улицах наступало затишье. Парижане, те, кто имел достаток и не был обязан находиться на рабочем месте, обедали дома в кругу семьи и друзей. Уже с четверти шестого улицы вновь заполнялись прохожими и экипажами: кто спешил на прогулку, кто направлялся насладиться зрелищами в Пале-Ройяль или в сады Тюильри (куда с переездом королевской четы в Париж вход по утрам был ограничен) или в Булонский лес. Кроме того, излюбленным местом прогулок служили «булевары», образующие «магическое кольцо или самую прекраснейшую опушку вокруг всего Парижа». Путешественник восхищался пестротой и роскошью «старых булеваров», где, по его словам, есть все «вымышленное праздностью для занятия праздности», и умилялся пейзанской идиллией, царящей на «новых булеварах», где в воскресные и праздничные дни «отдыхает добрый ремесленник со своей женой и дочерью», где «все просто, тихо и мирно»12.

В этот час наполнялись публикой кофейни. В описываемое время в Париже было около 600 кофейных домов, бывших местом общения: «за несколько копеек освежитесь лимонадом, мороженным, прочитаете газеты, слушаете… рассуждения… Люди небогатые осенью, зимой находят тут приятное убежище от холода, камин… и еще пользоваться удовольствием общества»13. Многие кофейни имели свою специализацию (профессиональную, по интересам и т. д.), свои достопримечательности (например, стул, на котором сиживал Ж. Ж. Руссо), своих затейников, или, как назвал их Карамзин, «умников, говорунов».

Вечером на улицах сталкивались два людских потока: один из них составляли рабочие и ремесленники, возвращающиеся в свои предместья после рабочего дня, другой, очень пестрый по составу, направлялся в театры. Театры, их обстановка, состав зрителей, игра актеров, репертуар в оценке Карамзина составляют отдельный сюжет. Хрестоматийной стала карамзинская фраза о том, что «англичанин торжествует в парламенте и на бирже, немец – в ученом кабинете, француз – в театре». Гораздо менее известна другая мысль, касающаяся оценки зрителей: «Я часто удивлялся верному вкусу здешний партеров, которые по большей части бывают наполнены людьми низкого состояния»14.

С его точки зрения – именно через театр можно понять французский характер, многое во французской истории, включая французскую революцию. В данном случае хочется отметить наличие одного эпизода, известного под названием «оперное знакомство» и выпадающего из общего строя «Писем», зато очень хорошо демонстрирующего поиски особых средств выразительности, которые предпринимает молодой автор. В недосказанности обрисованной ситуации (светская болтовня, приоткрывающая чуть намеченные характеры, нюансы настроений и отношений) очень заметны мотивы «Сентиментального путешествия» Л. Стерна. Неоднократное обращение к авторитету автора «Жизни и мнений Тристрама Шенди» также свидетельствует о его симпатиях к представителям «переходной» культурной традиции.

В часы, когда парижане заполняли театры, на улицах примерно с семи часов вновь наступало недолгое затишье. В осеннее время это был самый опасный час, поскольку сумерки уже наступили, людей на улицах мало (работающие добрались до дома, развлекающиеся – до мест увеселений), а сторожей еще нет. Освещение улиц было большой редкостью. Карамзину, поскольку он наблюдал Париж весной и в начале лета, опасность быть ограбленным в осенних сумерках не грозила.

Часов в девять на улицах снова становилось шумно, потому что начинался театральный разъезд. Дома сотрясались от грохота экипажей, сновавших по всему городу. Были там и роскошные кареты, принадлежавшие богачам и тем, кого они брали на содержание, были наемные фиакры, убогие и грязные, запряженные старыми клячами. Карамзин приводит несколько занимательных историй, связанных с экипажами, но сетует, что с отъездом из города и страны многих представителей аристократии трудно стало увидеть действительно роскошную карету.

Для горожан наступало время кратких визитов перед ужином и выхода на работу многочисленных «цирцей», «нимф радости», «служительниц Венеры». Знатоки нравов Парижа отмечали любопытный факт: ежегодно горожане расходовали на благотворительные цели 3 миллиона ливров, а на публичных женщин – 50 миллионов ливров. Л. Мерсье указывал, что эти 50 миллионов оплачивали труд модисток, ювелиров, найм экипажей, меблированных комнат, посещение харчевен и ресторанов15. Карамзин несколько раз упоминал этих «нимф» в изображаемых им сценках. Для него они составляли своего рода «фон» городских уличных увеселений, приветливые, улыбчивые тени, воркующие любезности проходящим мимо господам.

После одиннадцати часов вечера заканчивался ужин, хозяева кофеен выпроваживали заседевшихся посетителей, через час-полтора разъезжались по домам из гостей те, кто не играет в карты. По поводу ритма жизни города Карамзин писал: «Ночью в десять, одиннадцать часов все еще живо, все движется, шумит; в первом, во втором часу встречается еще много людей; в третьем и четвертом слышится изредка каретный стук – однако эти два часа можно назвать самыми тихими. В пятом показываются на улицах работники, савояры, поденщики – мало-помалу город снова оживляется»16.

К этим наблюдениям следует добавить, что с часу ночи на центральный городской рынок прибывали торговцы с овощами, фруктами, цветами, вслед за ними – торговцы рыбой, птицей и мясом. Вся провизия переносилась в огромных корзинах специальными носильщиками. Ночные торги происходили во мраке, продавцы и покупатели полагались больше на слух, чем на зрение. К описываемому времени еще не стали типичны ночные очереди к дверям булочных. Перебои с хлебом (а это главный продукт питания бедноты) пока не заметны для заезжего наблюдателя. С приближением утра дважды в неделю гонесские булочники привозили свою продукцию в столицу. Между шестью и семью часами рабочий люд отправлялся в мастерские. По дороге рабочие покупали на перекрестках улиц кофе с молоком, продаваемое в глиняных горшочках по два су. С их появлением на улицах город начинал новый день жизни.

Интересно проследить, как в этом повседневном ритме заметно было влияние революции. Уже с первых страниц, посвященных Парижу, отмечается: «Париж уже не тот, что был. Грозная туча носится над его башнями и помрачает блеск некогда пышного города. Ужасы революции выгнали из Парижа самых богатейших жителей…а те, кто здесь остались, живут… в тесном круге своих друзей»17.

Чуть ниже, ссылаясь на слова знакомого аббата Карамзин оценил неудобства, причиняемые революцией: «Порядочный человек не знает теперь куда деваться, что делать и как провести вечер»18. Это восприятие на бытовом уровне. Общая оценка дается им через перевод отрывка из Рабле, отрывка, содержащего картины эсхатологические по своему содержанию. Завершается этот перевод словами: «О страшный гибельный потоп! Потоп, говорю: ибо земля освободится от сего бедствия не иначе, как упившись кровию»19. Грядущий террор дается в виде возможной угрозы.

Масштаб происходящего расценивается сторонним наблюдателем следующим образом: «Не думайте, однако, чтобы вся нация участвовала в трагедии, которая играется ныне во Франции»20. В кругах, где он вращался, революция воспринималась через бесконечные речи на темы политической злободневности или утопического прожектерства. Сравнение событий, происходящих в стране, с театральным представлением обыгрывается автором, население делится им на актеров и зрителей, наблюдающих и оценивающих действо. Патетика театральных монологов сравнивается с речами во время дружеских застолий и речами, произносимыми в Национальном собрании.

Вот как описываются речи на дружеском обеде: «…Появился хозяин и завел разговор о партиях, интригах, декретах Народного собрания… Стол был хорош, но риторы не умолкали. Между прочим, отличил себя один адвокат, который хотел быть министром единственно для того, чтобы в шесть месяцев заплатить все долги Франции, умножить втрое доходы ее, обогатить короля, духовенство, дворянство, купцов, художников, ремесленников…»21.

О политизированности разговоров в кофейнях упоминается несколько раз. Сходство с театральным представлением оставляет описание заседания Народного собрания, при котором искусство ораторов определяло, как казалось стороннему наблюдателю, результаты голосования и характер принимаемых решений. Он отмечал, что «в заседаниях нет нималой торжественности, никакого величия, но многие ораторы говорят красноречиво»22. В умах европейцев, воспитанных на изучении «Речей» Цицерона и «Жизнеописаний» Плутарха, на идеализации римского сената и политиков античности, проза политической жизни вызывала невольное разочарование. «Актеры» большой политики не потрясали, а «зрители» удивляли своей беспечностью. В качестве характерной детали Карамзин завершил описание заседания рассказом о том, что на следующий день после обсуждения нового закона о церкви на улицах стали продавать бумажные табакерки с выскакивающим из них в виде чертика аббатом Мори, одним из участников дискуссии.

Подводя итоги своим наблюдениям политической жизни Парижа, Карамзин заметил: «Об афинском народе было сказано, что он важными делами шутил, как безделками, а безделки считал важными делами, то же самое можно сказать о французах…»23 Карамзину революция виделась результатом опасных умствований, а ее представители – краснобаями и прожектерами.

Главным объектом сострадания для него стала королевская чета, которой посвящены несколько сентиментальных сцен и описаний, дополненных трогательными рассказами о народной любви по отношению к «доброму Лудовику» и «прекрасной Марии». Такая позиция была совершенно естественна для убежденного монархиста, каким был Карамзин. Ему не надо было лукавить, приспосабливаясь к родной цензуре.

Для Карамзина революция – досадное обстоятельство, подпортившее облик прекрасного города. Это обстоятельство, однако, не слишком мешало ему наслаждаться знакомством с Парижем. «Ни якобинцы, ни аристократы твои не сделали мне никакого зла; я слушал споры и не спорил…» – заметил Карамзин при расставании с городом, и подвел итог свои парижским впечатлениям словами благодарности городу: «Я не знал в Париже ничего, кроме удовольствия»24.

Уличная суматоха и спокойный комфорт гостиничного номера, роскошь модных лавок и грязь мостовых, величие древних зданий и непринужденность болтовни в салонах, чарующее волшебство оперных и балетных спектаклей и театральность политических дебатов Национального собрания, – впечатление контрастности увиденного постоянно обыгрывается автором. Обыгрывается им и сравнение революции с общенациональном спектаклем, настрой которого порожден и определен особенностями народного характера, определяющим в котором является «отменная живость народных движений». «Система Декартовых вихрей могла родиться только в голове француза, парижского жителя»25, – записал Карамзин в письме от 2 апреля и на протяжении всех своих парижских писем развивал эту мысль. Оценки, данные Карамзиным, достаточно спорны и противоречивы. Зато ему удалось набросать выразительную картину жизни города, стоящего у порога новой индустриальной эпохи, коснувшись того пласта общественного развития, который связан не с историей событий, политических движений, конституционных учреждений, а с историей «длительного времени».





1 Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. М., 1983, С. 278.

2 Карамзин Н. М. Указ. соч. С. 329.

3 Карамзин Н. М. Указ. соч. С. 279.

4 См.: Фонвизин Д. И. Письма и дневники // Фонвизин Д. И. Соч.. М.;Л., 1959. Т. 2 С. 420.

5 Карамзин Н.М. Указ. соч.

6 Это время, когда сосуществовали две моды: старая, требующая, чтобы мужчины носили аккуратные парики, и новая, проявляющаяся в подчеркнутой небрежности причесок и одежды. У Карамзина есть очень выразительное описание гуляющих на бульварах модников разных поколений: «Тут молодой растрепанный франт встречается с пожилым, нежно напудренным петиметром» (Карамзин Н. М. Указ. соч. С. 282–283.)

7 Карамзин Н. М. Указ. соч. С.264.

8 О таком эпизоде упомянуто в «Письмах»: «Славный Турнфор, который объездил почти весь свет, возвратился в Париж и был раздавлен фиакром оттого, что он в путешествии своем разучился прыгать серною на улицах»(Карамзин Н.М. Указ. соч. С. 285).

9 Карамзин Н.М. Указ. соч. С. 281.

10 Там же. С. 318.

11 Там же. С. 287.

12 Там же. С. 285–286.

13 Там же. С. 341.

14 Карамзин Н.М. Указ. соч. С. 308.

15 Мерсье Л. Картины Парижа. М.;Л., 1937. Т. 2. С. 90.

16 Карамзин Н.М. Указ. соч. С. 286–287.

17 Там же. С. 288–289.

18 Карамзин Н.М. Указ. соч. С. 289.

19 Стоит упомянуть, что определения «потоп», «наводнение», «ураган»применительно к революции будут постоянно употреблять историки первой четверти XIX в., причем не только в отрицательном значении. Например: «очистительное, благодетельное наводнение»у В. Скотта и Маколея.

20 Карамзин Н.М. Указ. соч.

21 Там же. С. 287–288.

22 Карамзин Н.М. Указ. соч. С. 399.

23 Там же. С. 400.

24 Там же. С. 401–402.

25 Там же. С. 281.