Многообразие примет будущего Центра-iii в римской жизни не означает, что Свет Первохристианской Вспышки менял античную жизнь постепе - pismo.netnado.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Как правильно составить позитивное утверждение аффирмацию? Из новостей... 1 72.75kb.
На чём строится поведение учеников: 1-й 1 36.48kb.
Рабочая тетрадь Условные обозначения 3 540.1kb.
Мы знаем, что мы перешли из смерти в жизнь, потому что любим братьев... 4 1238.1kb.
Как Пушкин представлял себе назначение поэта и поэзии 1 44.64kb.
История китайской цивилизации одной из древнейшей в мире насчитывает... 1 339.83kb.
Познание и знание. Социальные нормы и социальный контроль. Познание... 1 34.87kb.
Учитель начальных классов М. А. Боровинская Истинная жизнь человека... 1 139.94kb.
Уроки нравственности 1 111.81kb.
Оппозиция личное – государственное 1 217.19kb.
«Развитие творческих способностей в дошкольном возрасте» 1 289.02kb.
Создание условий для личностно-ориентированного развития обучающихся... 1 94.37kb.
Урок литературы «Война глазами детей» 1 78.68kb.
Многообразие примет будущего Центра-iii в римской жизни не означает, что Свет Первохристианской - страница №1/1



Глава 17. Перед схваткой. Плацдарм

Неизбежность войны

Многообразие примет будущего Центра-III в римской жизни не означает, что Свет Первохристианской Вспышки менял античную жизнь постепенно и плавно. Конечно, многие инновации происходили как бы сами собой. По крайней мере мы ничего не знаем о боях между строителями-консерваторами, сторонниками камня, и строителями-новаторами, сторонниками бетона, или между гончарами и стекольщиками. Но бетон и арка – это были частности, периферия жизни. А в ее центре бой шел ожесточенный – буквально не на жизнь, а на смерть. Дело в том, что Свет отвергал античность, отвергал всю и безоговорочно. Свет требовал отказаться от всех наработанных античностью способов жить – начиная со способов думать и кончая способами организовывать государство. Все важное нужно было объявить не важным, а вместо него «назначить» важным что-то совсем немыслимое. Так что о мирном сосуществовании первохристианского Света с античной душой не могло быть и речи. Они были обречены на войну. И война эта разгоралась все сильнее и сильнее.

Гонения на христиан донесли до нас только тень страсти этой схватки Света с античностью. Но самая «кровавая» битва шла не между людьми, а внутри душ. Здесь Свету противостояла глубоко эшелонированная оборона античной культуры. Чтобы превратить античную душу в Богостремительную, эту оборону нужно было преодолеть.

Абсурдность, Истинность, соблазнительность

Чем ниже спускался Свет в античную душу и чем более плотным становился его контакт с античным умом, тем сильнее он разрушал стройную упорядоченность, которая установилась там со времен Аристотеля. Те светлые чувства, вдохновения и порывы, которые принес с собой Свет, требовали объяснения. Но понять умом, что с ними происходит, люди поздней античности не могли.

И тогда среди них появляются христиане. Высокие чувства были знакомы и им, но они не только сами не мучились непониманием, но и другим вызывались помочь. Вот только принять их «помощь» было невозможно. Потому что их объяснения, вместо того чтобы восстановить утраченный порядок, только усиливали внутреннюю смуту.

И действительно, люди-II не сомневались в существования богов. Но боги – это боги, а люди – это люди, девы не рожают, мертвые не воскресают. Все это самоочевиднейшие факты для образованных людей. Конечно, эта самоочевидность заслоняла (как она заслоняет и сегодня) от образованных людей второе, и гораздо более важное, символическое, значение «нелепостей». Но от этого идея человека-Бога для тех, кто привык думать «люди – это люди, а боги – это боги», не становилась менее абсурдной. (И сегодня ее «абсурдность» и неспособность богословия ответить на этот вызов отвращают образованных людей от христианства.)

Конечно, христианская идея Бого-человека продолжала античную идею идеального человека, бого-человека. Поэтому психологической подготовкой к принятию христианства и стали «имперские культы», когда обожествлялись императоры и уже не мифический, как Геракл, а реальный человек объявлялся богом. Но и от «имперских культов» до христианства оставался еще совсем не близкий путь. В самом деле, одно дело – император, чья божественность явно доказывается высотой его земного положения. Кто иной, как не божественный избранник, мог бы стать правителем мира? И совсем другое дело – казненный преступник, чья несчастная судьба, наоборот, свидетельствует об оставленности Богом. Какая уж тут божественность, когда «Боже мой! для чего Ты Меня оставил?»?!

А христианство как будто специально дразнило античную логику. Мало того что человек несчастливой судьбы провозглашался богом, так еще и высшим благом объявлялось высшее несчастье человека – смерть. Ни в какие рамки не укладывалось и поклонение мертвецу. Для античных людей это означало поклонение мертвому телу, трупу. Да и воскрешение трупа было для них таким же невозможным, как и для нас. В общем, у Тертуллиана хватало причин прокричать свое знаменитое и тоже абсурдное «Верую, потому что абсурдно».

Чтобы преодолеть этот «рубеж обороны», Свету было нужно подготовить плацдарм для наступления. И первую площадку этого плацдарма Он расположил выше уровня ума, выше логики. Этой площадкой было интуитивное и потому не нуждающееся в доказательствах ощущение безусловной истинности христианства. Христианство диссонировало с античным умом, но зато оно резонировало с тем Светлым, что принес Свет на верхние этажи души людей поздней античности.

Но мало того, что в идеях христианства чувствовалась Истина, – они еще были и очень соблазнительно-привлекательны: в них очень хотелось верить. Для тех, кто изнемог от жизни в платоновской пещере, кто изнывал от беспросветности своего существования и мучился духовной жаждой, центральная идея христианства: «В человеке есть Божественное, и поэтому он может и должен стать Богом» – открывала Небо, открывала источник жизни. Философско-жадное эллинское сознание получало философию повыше не только формально-строгого Аристотеля, но и заоблачно-высокого Платона – философию, где вопрос о месте человека в мире и ставился, и решался совершенно по-новому: не абстрактно-теоретически, а жизненно-практически. Отсутствие пропасти между человеком и Богом и возможность прийти к Богу! В старой философии не было ничего даже отдаленно похожего на эту мысль. Если человек может прийти к Богу, значит, жизнь не безнадежна, значит, в ней есть смысл. Для человека поздней античности это было переворотом всего его бытия: сделавшийся после достижения античного идеала плоским, мир снова становился объемным – в нем появлялась перспектива, направление пути.

Средство убеждения

Конечно, понадобилось некоторое время, чтобы римская элита сумела хотя бы только понять, какой вызов брошен античности. Судя по самым старым из дошедших до нас вне церковной традиции упоминаниям о христианах – Плиния Младшего или Лукиана, – какое-то время христиан просто не замечали; во всяком случае, не относились к ним серьезно. В самом деле, как еще можно относиться к трупопоклонникам? Но уже во 2-м и, тем более в 3-м веке античные интеллектуалы заметили христианство. И бросились его критиковать. И как бросились – горячо, истово, совершенно не «по-философски». Вот этот их азарт и есть самое интересное – по нему мы чувствуем, как сильно христианские идеи брали критиков за живое. Даже пересказы и пересказы пересказов их работ сохраняют запал авторов. Задет Цельс. Задет Порфирий. А до него так же был задет гностиками Плотин. Последним в этом ряду будет Юлиан («отступник») – соученик Василия Великого и Григория Богослова. (Правда, Юлиан увидит уже победившее христианство, и пафос его деятельности будет обращен не столько против доктрины, сколько против социальной и политической агрессивности новой государственной идеологии.) Интеллектуалы «западали» на христианские идеи и пыталась приспособить к ним античную философию. «Мы и сами все это понимаем...» – вот позитивная часть их критики. Особенно это заметно у Цельса. Поклевав наиболее уязвимые места доктрины, Цельс не останавливается и шаг за шагом, от проблемы к проблеме подбирается к центральной проблеме христианства – проблеме Пути к Богу. И всюду в этом своем «путешествии к центру христианства» он пытается противопоставлять христианским решениям античные.

Конечно, нападали на христианство не все интеллектуалы: у критиков были свои критики – защитники (или «апологеты») христианства. Но в том-то и дело, что ни критики, ни защитники не могли «совладать» с христианской идеей. Она оставалась абсурдной, и логика не могла ничего с этим поделать. Античная философия не могла охватить Идею христианства и только запутывала образованных людей-II, оставляя их на Пути Света позади «нищих духом», которым ум не мешал чувствовать Свет: Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам. Преимущество «младенцев» перед «разумными» было в том, что они могли просто верить в «эти нелепости» и вместе с этой своей «простой» верой впитывать «лепость нелепостей» – их второй (на самом деле, конечно, первый), сакральный смысл.

Но «просто вера» не отменяла необходимости штурма логических бастионов античности, так же как ее не отменяли ни интуитивное ощущение Истины, ни Ее манящая соблазнительность. Неясного, не высказанного словами ощущения античным людям было мало. А чтобы сделать христианство логичным, нужно было заменить аксиомы античной логики. Но сделать это можно было, только изменив само античное видение мира.

Новые аксиомы лишь в последнюю очередь новые слова. Прежде всего новые аксиомы – это новый опыт, опыт Света, Светлой жизни. Убедить «мудрых и разумных» можно было только одним способом – не рассуждая с ними так, как они привыкли обсуждать те или иные высокие материи, а вышвырнув их из плоского мира их «мудрости и разумности». А для этого нужно было показать им То, чего в их мире не было, – показать Свет, много Света, показать Бога Живого. Потому что преодолеть «абсурдность» христианства мог только тот, кто увидел хотя бы «тень Бога» в человеке (лучше всего, конечно, в себе, но «на худой конец» хотя бы в ком-то другом).

Тех крупиц Светлого опыта, которые были у всех оказавшихся в первохристианском Свете, хватало только для осознания Света в виде смутного чувства, но не для того, чтобы «опрокинуть» старые аксиомы. Но, чтобы Светлого опыта у людей стало больше, кто-то, обладающий таким Опытом, должен был поделиться с ними – не просто словами, а опытом. Вот почему в христианстве опыт Света не менее важен, чем слова Света. Более того, с самого начала в христианстве «слово и дело» вообще были слиты в одно: Благая Весть, которую принес Иисус, – это не только слова, но и сама жизнь Иисуса.

Эта жизнь стала той Великой Мистерией, участие (хотя бы косвенное, в качестве сопереживающего зрителя) в которой и делало людей христианами. В отличие от других мистерий в этой Мистерии не играли: Ее главный герой не «понарошку», а на самом деле стал Христом и на собственном примере показал Путь от человека к Богу, открыв тем самым этот Путь для людей. Но чтобы пройти Путь и приобщиться к богам, нужно преодолеть смерть. (Во всяком случае, другого «обожения» античные люди не поняли бы.) А это значит, что герою Мистерии необходимо было воскреснуть. А для этого – умереть.

Нездоровое любопытство. Казалось бы, Преображение уже есть итог пути Иисуса. Зачем же понадобились еще и смерть на кресте, и Воскресение? Только для того, чтобы сотрясти основы античной души и заставить ее верить? Или крестные муки придали Крепкому Иисуса некое новое качество? Вопросы, вопросы... Но для нас все эти вопросы – праздные. Они имеют смысл для Того, кто сумел сам пройти через Преображение. Оттого-то эти вопросы нам и недоступны. Как недоступны для нас и множество других, всегда волновавших христиан вопросов: кем (или Кем) был Иисус до рождения и Кем стал после смерти? какое место Он занимает в Небесной Иерархии? в каких отношениях находится с Богом Отцом и так далее. И на эти вопросы ответы нам знать ни к чему. Но мало того, что ни к чему, – наше любопытство к ним не очень здорово. Потому что оно отвлекает нас от Самого Главного – того, что нам действительно необходимо понимать.

Самое Главное – Иисус, став Христом, показал нам Путь, которым нам надлежит следовать: Я дал вам пример, чтобы и вы делали то же, что Я.

Искупление. Подвиг Иисуса, безусловно, был жертвой и искуплением первородного греха, но не в общепринятом наивном понимании. Первородный грех – это низшая природа. Грех Адама – не в совершении плохого поступка, а в обладании «плохой природой» (или, что то же самое, низшей психикой), которая неизбежно ведет к совершению плохих поступков. Искупление этого греха – в преодолении, исчерпании своей «плохой природы», то есть именно то, что показал Иисус. Иисус не сделал за нас нашей работы. Он «всего только» помог нам понять, что и как мы должны делать.

Был или не был?

Было или не было? Правда или вымысел? Сколько людей, особенно в последние века, мучились этими вопросами!

Чтобы ответить на них, у нас есть, фактически, только один исторический источник – Новый Завет. Именно отсюда происходят почти все наши знания о рождении христианства. Первая история церкви была написана лет через триста после евангельских событий. Материальные памятники самого раннего христианства малочисленны и невыразительны. Так же малочисленны и нехристианские свидетельства о первых христианах.

С точки зрения источниковедения Новый Завет, конечно, не идеальный источник. Но, во-первых, другого нет, а во-вторых, и этот совсем неплох. Конечно, у Нового Завета было много редакторов. Но похоже, что они (по крайней мере большинство) воздерживались от сознательных искажений. Иначе бы их труды превратили Писание в сказку, лишенную Священного Содержания. Этого, однако, не произошло. Конечно, читая Новый Завет сегодня, мы постоянно должны задумываться об авторстве того или иного пассажа: кому он принадлежал изначально, не был ли добавлен переписчиками, или видоизменен редакторами, или искажен переводчиками. Конечно, труды редакторов и переводчиков не улучшили эту Фотографию (в буквальном смысле – Фото-графию, запись Света), как любую фотографию не улучшают бесконечные пересъемки, ретуши и перепечатки. Но все равно именно по ней мы можем лучше всего и легче всего представить и Содержание, которое нес Свет, и историю Его встречи с душами людей.

Нужно только искать в этом источнике не то, чего в нем нет, а то, что в нем есть. Новый Завет рассказывает, что произошло при зарождении христианства, но не как это происходило в деталях. А нам и нужно знать что, а не как. Конечно, интересно было бы узнать и как все ЭТО происходило на самом деле. Но понять, что произошло, можно и не зная точно, как происходило. Например, всех историков – и церковников, и атеистов – всегда интересовал вопрос об историческом Иисусе. В самом деле интересно. Но можно считать евангельские рассказы исторически достоверными, и это не приблизит ни на шаг к настоящей Вере. А можно считать те же рассказы нелепой выдумкой и быть при этом настоящим Христианином. Нет сомнения, что у истоков христианства стояли Гиганты. Сколько их было, как их звали, как распределялись их роли, в каких они находились отношениях между собой и даже как складывались их личные судьбы – ничего этого мы толком не знаем. Но нам и не нужно это знать. Вполне достаточно знать, что это были Гиганты и что эти Гиганты сделали.

Впрочем, Новый Завет, хотя и без щекочущих любопытство деталей, отвечает и на «самые интересные» вопросы. «Сказка» основана на фактах. Это не просто выдумка компании друзей, у которых казнили приятеля. В исторической достоверности евангельских событий, несмотря на то что они очевидно приукрашены, убеждает то, что за словами и делами первых исторически достоверных христиан – евангелистов и мучеников – явно просматривается Образец, которому они следуют. Их слова и дела повторяют другие Слова и Дела, сказанные и сделанные кем-то другим. За Гигантами угадывается ГИГАНТ.

Во всех словах Иисуса: притчах, Нагорной проповеди, ответах на вопросы – ясно чувствуется, что это мысли и слова одного человека. Но этим человеком не мог быть ни один из евангелистов. В том-то и дело, что если мысленно отделить евангелистов от евангелий, то окажется, что евангелисты пересказывают не свои мысли, не до конца ставшие своими, не до конца о-своенные. Эта разность ощутима не только у Луки или Марка, но (хотя и не так сильно) и у Матфея, и даже у Иоанна. Никто из них не был способен ни сам сказать такие слова, ни (что то же самое) превратить в такие слова собранные где-то притчи разных сказителей. Для этого нужно было бы пропустить их через такое ОГРОМНОЕ «себя», которого у евангелистов не было. Их «себя» было немыслимо велико – иначе бы они не смогли пересказать Евангелие. Но все же «себя» евангелистов меньше «себя» того, кто вобрал в свое Евангелие весь Свет Первохристианской Вспышки, того, о ком Иоанн сказал: был Свет истинный.

Впрочем, есть и еще более простой и в то же время более весомый аргумент в пользу существования Учителя. Тысячи мучеников шли на смерть не по странной прихоти. Они шли вслед за кем-то, кто научил их – указал путь. Шли за своим учителем. А раз ученики следовали за учителем, то, значит, Учитель был.

Продолжение Мистерии

Подвиг Иисуса не был концом Христианской Мистерии. Ученики Иисуса и ученики учеников становились участниками Мистерии, чтобы повторить его Путь. Мистерия имела продолжение, и очень кровавое продолжение. Этим продолжением стали гонения первых христиан. Мученики повторяли подвиг Иисуса и ценой своих жизней «покупали» жизнь для христианства.

До нас дошло несколько их посланий, по которым мы можем понять, что вело их по Пути, и, что гораздо важнее, ощутить их внутренний огонь. Вот Игнатий Богоносец: Я... добровольно умираю за Бога... Оставьте меня быть пищею зверей и посредством их достигнуть Бога... Тогда я буду по истине учеником Христа, когда даже тела моего мир не будет видеть... Если пострадаю, – буду отпущенником Христа и воскресну в Нем свободным... Желаю умереть... О, если бы не лишиться мне приготовленных для меня зверей! Молюсь, чтобы они с жадностию бросились на меня. Я заманю их, чтобы они тотчас пожрали меня, а не так, как они некоторых побоялись и не тронули. Если же добровольно не захотят, – я их принужу... Через смерть я достигну истинной жизни... Лучше мне умереть за Иисуса Христа, нежели царствовать над всею землею... Хочу быть Божьим: не отдавайте меня миру... Живой пишу вам, горя желанием умереть.

Мученический венец как «пропуск в рай» – с нашей колокольни это кажется наивным сверхупрощением евангельской и апостольской проповеди. Но такая высокомерная интеллектуалистская оценка поверхностна. Факт состоит в том, что для укрепления христианства должно было пролиться много христианской крови. Евангельский эпизод с уверением Фомы глубоко символичен. Чтобы уверовать, сначала тысячам, а позднее и миллионам будущих христиан нужно было «вложить персты в рану». Это и происходило при каждой публичной казни христиан, когда один замученный христианин делал христианами десять (а может быть, и сто) человек. Хоть и не единственное, и, может быть, не самое глубокое, но самое обязывающе-жестокое значение Если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода заключено в некрасовском «дело прочно, когда под ним струится кровь». Свидетели их самопожертвования не умом, а сердцем получали уверение в истинности Того, что заставляло мучеников идти на смерть. Они как будто становились свидетелями Распятия. Только таким жестоким способом, а не словесными уверениями и объяснениями можно было привести эти десять (или сто) человек к христианству. Вот почему Мистерия самопожертвования Иисуса нуждалась в продолжении. Вот почему была нужна еще более кровавая жертва. «Работа в Божьем винограднике» в тот момент требовала не самосовершенствования ради самосовершенствования, а жертвы жизнью. А уж такая жертва настолько поднимала и выСветляла мучеников, как это не сделали бы годы аскезы и молитвенных бдений. Так что эти «наивные простачки», которые вроде бы так поверхностно понимали сущность христианства, были правы. Церковь неслучайно ведет свою родословную от мучеников – их смерть стала жизнью христианства. Без них христианство ждала участь «интеллектуальной секты» вроде той, какая постигла, например, сообщества гностиков.

Схватка


Но все эти кровавые события были только подготовкой к главной битве. Мистерия Христианства расширила плацдарм для последующего наступления Света, но сама схватка была впереди. Свету еще только нужно было превратиться в слова и мысли. Вот за это – за то, чтобы научить античных людей неантичным мыслям, – и завязался бой. Конечно, в конце концов победит в нем Свет, но тяжелые потери в этом сражении понесут обе стороны. Победа Света не будет окончательной. Но она подготовит следующее наступление.