Лекция Основные черты христианского религиозного мировоззрения - pismo.netnado.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Лекция Основные черты христианского религиозного мировоззрения - страница №1/1

Лекция 7. Основные черты христианского религиозного мировоззрения.
1. Периодизация средневековой философии.

2. Основные черты христианского религиозного мировоззрения.

Теоцентризм.

Монотеизм.

Приоритет веры перед разумом. Мышление как теодицея.

Креационизм и номотетический Бог.

Антропоцентризм.

Личностное Провидение.

Первородный грех и спасение как дар.

Любовь как благодать

Новая по сравнению с античностью шкала ценностей.

Воскрешение из мертвых.


В истории философии в рубрику «философия Средних веков» помещается достаточно длительный (не вполне совпадающий с сугубо историографическими Средними веками) период развития Западной мысли связанный с попытками рационального осмысления христианского вероучения. Безусловно, подобные попытки не прекращаются и по сей день, однако именно в период со II по XIV вв. из них складывалось основное и, если угодно, «передовое» содержание философской работы как таковой.
1. Периодизация средневековой философии.

1) II – III вв. Подготовительный период.

Катехизисная школа в Александрии. (Катехизис – изложение основ вероучения в форме вопросов и ответов.) Климент (род. около 150 г.), Ориген (ок. 185 – 235 гг.) Также римская апологетика – Тертуллиан (середина II в.).

Основное содержание философских изысканий – апологетика (защита) христианского вероучения перед лицом античной традиции, первые попытки синтеза философии и христианства.


2) III – VI вв. Патристика (от pater – отец).

Период деятельности так называемых «отцов церкви». Центральная фигура – Аврелий Августин (354 – 430 гг.) Еще один оригинальный представитель – Дионисий Ареопагит (конец V – начало VI вв.) родоначальник апофатической (отрицательной) теологии.

Осуществляли разработку и утверждение основ христианской догматики.

325 г. – первый Никейский Вселенский собор принял Символ веры. В IV в. окончательно сложился корпус канонических книг Библии. В 390 – 406 гг. Библия была переведена на латынь св. Иеронимом.


3) VI – XIV вв. Схоластика.

Схоластика – общее название философии и теологии, преподававшихся в церковных школах и университетах. До XIII в. школы были монастырскими, епископальными (при кафедральных соборах) и придворными. Университеты, возникшие в XIII веке были не столько центрами обучения, сколько корпоративными ассоциациями. Выстраивались по двум моделям: Болонской – студенческая корпорация и Парижской – корпорация магистров и студентов.

Изучали «7 свободных искусств»: грамматику, риторику, диалектику, арифметику, геометрию, астрономию, музыку (в общей сложности 6 лет) – и теологию (еще 8 лет). Формы занятий – лекции и диспуты (семинары), темы которых предлагались студентами. Итогом теологических штудий становились так называемые «Суммы» – сводные сочинения, в которых всесторонне разбирались разнообразные теологические проблемы.
Внутри схоластической эпохи принято выделять следующие периоды:
а) VI – IX вв. подготовительный период.

Северин Боэций (480 – 524 гг.), Иоанн Скот Эриугена (810 – 880 гг.). Осуществляли систематизацию имевшихся на тот период знаний, размышляли над проблемой соотношения разума и веры и смыслом диалектики как пути к Абсолюту.


б) IX – XII вв. Период политического обновления Церкви, роста ее влияния.

Шартрская школа (XI – XIII вв.) основное внимание уделяла научно- культурным аспектам философии; Сен-Викторская школа (XII в.) была центром мистических духовных исканий.

Две центральные проблемы – соотношение философии и теологии (в итоге возобладало представление о философии как «служанке теологии» и «преддверии веры») и проблема существования универсалий (аналогов платоновских идей), решавшаяся по трем направлениям: реализм – универсалии существуют вне ума (Ансельм Кентерберийский 1033 – 1104 гг.), номинализм – универсалии не более чем имена (nomina), звуки голоса (Иоанн Росцелин 1050 – 1120 гг.) и концептуализм – универсалии образуются и существуют в уме человека (Пьер Абеляр 1079 – 1142 гг.) Преобладающей была, скорее, реалистическая позиция.

Также огромным влиянием в этот период и в дальнейшем пользовались сочинения двух арабских мыслителей аристотелевского направления Авиценны (980 – 1037 гг.) и Аверроэса (1126 – 1198 гг.)


в) XIII в. «Золотой век схоластики» – название говорит само за себя. Два виднейших представителя: св. Фома Аквинский (1221 – 1274 гг.) и Иоанн Дунс Скот (1266 – 1308 гг.)
г) XIV в. Закат и упадок схоластики. Решительное размежевание разума и веры, победа номинализма над реализмом. Основной представитель – Уильям Оккам (1280 – 1349 гг.)

2. Основные константы христианского религиозного мировоззрения.
Теоцентризм. Для религиозной философии, понятно, не только христианской, Бог выступает центральным предметом размышлений, началом и завершением всякой мысли. Бог – источник и средоточие позитивности во всех ее аспектах: онтологическом, гносеологическом и аксиологическом. По словам католического философа XX в. Этьена Жильсона, «нет ничего помимо Бога, и этот Бог – бытие: таков краеугольный камень христианской философии». «Я есмь Сущий» (Исх. 3, 14) – так определяет себя Бог при своем явлении Моисею.

В то же время теоцентризм сочетается в христианстве с представлением о трансцендентности Бога, т.е. о его запредельности в смысле принципиального отличия по отношению к сотворенному им миру. Ни одна вещь в этом мире, ни даже весь мир в целом не могут служить достаточной аналогией для Его постижения. Отсюда возникает идея апофатической теологии Дионисия Ареопагита, получившая развитие в учениях христианских мистиков. В соответствии с этой идеей лучше всего Богу подходят отрицательные определения, где указывается, чем он не является. В конце концов наиболее адекватным человеческим выражением этой «сверхсущей» реальности является молчание. Творец, безусловно, проявляет себя в своем творении, и по этим проявлениям может быть познан позитивно – такова установка «положительной», катафатической, теологии, но и она признает, что Бог всегда еще и нечто бесконечно большее.



Монотеизм. «Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим» (Исх. 20, 30) – гласит первая из десяти ветхозаветных заповедей.

Отстаивая этот догмат, Фома Аквинский в числе прочих приводил и такое доказательство: «Бог всецело совершенен; нет ни одного совершенства, которого ему недоставало бы. Значит, если богов много, то должно быть много такого рода совершенных [существ]. Но это невозможно: ибо если каждый из них будет обладать всеми совершенствами без изъятия и без примеси какого-либо несовершенства – а именно это требуется для того, чтобы быть просто совершенным – тогда между ними не будет никакого различия. Следовательно, нельзя полагать, что богов много». (Фома Аквинский. Сумма против язычников. Т. 1. Гл. 42.)

Идея единства и единственности Бога, очевидно, наилучшим образом удовлетворяет пронизывающую всю христианскую мысль потребность в мировоззрении, основанном на всеобщем незыблемом фундаменте. А такой фундамент, как прекрасно понимал еще Парменид, должен быть чем-то единым, ибо только на единстве мысль может остановиться и совпасть сама с собой, обретя непоколебимую уверенность, исключающую любые сомнения.

Приоритет веры перед разумом. Для античных философов была характерна недооценка веры по сравнению с разумом. (У Платона, как мы видели, вера относилась к чувственно воспринимаемым предметам, не обладавшим никакой собственной позитивностью, и лишь разум, постигавший идеи, раскрывал истинное бытие.) Христианская же мысль прямо перевернула данное соотношение. При этом христианские богословы с самого начала четко различали способности души веровать и постигать что-либо рационально. Об этом свидетельствует, например, формула Тертуллиана: «верую, ибо абсурдно». В чем же заключается это различие, и какого рода преимущества может иметь вера?

И вера, и рациональное знание, пожалуй, представляют собой два рода убежденности. При этом рациональная убежденность есть убежденность опосредованная: некоторое суждение истинно, поскольку оно доказано, т.е. постольку, поскольку оно обосновано, так или иначе связано с некоторым другим истинным суждением. Вера же – это непосредственная убежденность в истинности суждения, не нуждающаяся в доказательстве. Если вспомнить мелькающий у Секста Эмпирика образ крепостной стены, которую можно разрушить, вынув камень из ее основания, то приходит на ум следующая аналогия. Быть убежденным в некоем суждении или идее – это все равно что удерживать твердое тело, камень, в поле зрения на уровне глаз. Тогда рациональная убежденность – это тот случай, когда под этот камень подкладывается основание из других камней. Но здесь всегда подстерегает опасность столкнуться с напоминанием скептика о том, что по поводу любого утверждения можно спросить: а почему оно истинно? Т.е. укреплять основание, на котором покоится наш камень, можно бесконечно. Вера же предполагает, что я попросту удерживаю камень своей собственной рукой, не прибегая ни к каким подпоркам. Выходит, что только вера может давать некоторую окончательную (не требующую доказательств) убежденность, только она приводит к действительно фундаментальным основоположениям, не нуждающимся для себя уже ни в каком ином «подлежащем» фундаменте.

Кроме того, только вера способна открыть душе Бога. Ведь рациональное познание предполагает объяснение одного предмета через какой-то другой предмет: через установление причинно-следственных связей или каких-либо иных корреляций. Поэтому разум в принципе не способен постичь Творца, ибо в данном случае требуется мыслить первопричину, начало, «за спиной» у которого ничего еще более изначального уже не стоит. Значит, даже столкнувшись лицом к лицу с Богом, разум его попросту не узнает и в поисках очередной причины пройдет мимо, ибо таков неумолимый принцип его действия. В лучшем случае рациональное познание будет вечно ходить кругами где-то поблизости от Бога, называя его, например, «причиной самого себя» и само же в тайне страдая от сознания некоей незаконности данного понятия. Со своей стороны, вера как нельзя лучше подходит для восприятия божественного, ибо она с готовностью принимает свой предмет за истинный, не заглядывая с подозрением ему через плечо.

Опять-таки с самого начала христианская религиозная философия стремилась не только различать и оценивать веру и разум, но и предпринимала значительные усилия для установления гармоничной взаимосвязи между ними. Ведь не напрасно же Бог наделил человека разумом, отличив и возвысив его над всем остальным творением. На этот счет христианское «философствование в вере» оставило нам как минимум две замечательных формулы.

Первая из них гласит: «Верую, чтобы понимать». Данная формула имеет как вполне частное, сугубо религиозное приложение, так и самые широкие, подлинно всеобщие следствия. Прежде всего в ней выражается особая экзегетическая, или герменевтическая установка, необходимая для постижения Священного Писания. (Экзегетика – искусство толкования Библии, герменевтика в широком смысле – искусство истолкования текстов вообще.) Еще раннехристианский богослов Ориген задавался вопросом «О Боговдохновенности Священного писания и о том, как должно читать и понимать его, какова причина неясности, а также невозможного или бессмысленного по букве в некоторых местах Писания». (Так озаглавлена Книга IV его обширного сочинения «О началах».) Для Оригена само своеобразие языка и непосредственного содержания Библии по сравнению со стилем и содержанием философских трактатов служило доказательством ее сверхчеловеческого происхождения. «Ведь если бы Библия побеждала людей обычными у людей путями доказательств, то было бы справедливо полагать нашу веру в мудрости человеческой, а не в силе Божьей». (Ориген. Указ. соч. Цит. по тексту на сайте philosophy.ru) В силу этого текст Священного Писания имеет не один, а целых три уровня прочтения: 1) все в нем имеет анагогический (возвышенный, духовный) смысл, относящийся к самым изначальным истинам о Боге, человеке и устройстве мироздания; 2) кое-что содержит еще и душевный (моральный) смысл, относящийся к заповедям Бога, условиям спасения души; 3) кое-что имеет, кроме первых двух, и телесный (буквальный) смысл. Соответственно, исключительно буквальное понимание всего Священного Писания не только неадекватно, но и может ввести во грех. Что же касается обилия странного, на первый взгляд, противоречивого и прямо невероятного, содержащегося на страницах Библии, то данное затруднение Ориген решает в высшей степени остроумно: «Если бы польза закона и последовательность и изящество исторического повествования сами собою обнаруживались во всем [Писании], то мы едва ли бы подумали, что в Писании может быть какой-нибудь другой смысл, кроме ближайшего. Поэтому Слово Божье позаботилось внести в закон и историю некоторые соблазны, как бы камни преткновения». (См. там же.)

Иными словами, если бы в Библии содержались привычные исторические повествования, сдобренные банальными житейскими поучениями, мы не дали бы себе труда задуматься над ней больше, чем над любой другой книгой подобного рода. И лишь невероятные и подчас шокирующие истории заставляют нас мысленно остановиться и невольно призадуматься, о чем же здесь, собственно, может идти речь. Кроме того, именно в силу присутствия камней преткновения, вроде историй о всемирном потопе, манне небесной, путешествии в чреве кита, пророчествах, непорочном зачатии и воскрешении из мертвых, при чтении Библии мы должны избавиться от обыденной установки, в соответствии с которой с порога отвергается все, что хоть сколько-нибудь выходит за рамки нашей устоявшейся картины мира. Только если мы заранее решимся принимать на веру написанное в раскрытой перед нами Книге, нам придется предпринимать специальные усилия по интерпретации прочитанного. Если все эти истории истинны, то надо во что бы то ни стало попытаться представить эти чуждые мысли как возможность моего собственного мышления. Надо ответить на вопрос: «Что бы я хотел сообщить людям, если бы вдруг начал рассказывать о пророчествах, непорочном зачатии, воскрешении из мертвых и т.п.?» Только так мы имеем шанс извлечь смысл из прочитанного и обнаружить, какое отношение он имеет к нашей собственной жизни. В противном случае мы останемся ровно при своих ранее сложившихся представлениях и не узнаем ничего нового. С тем же успехом можно было бы и вовсе не читать.

Но подобный герменевтический принцип может быть распространен и на любой другой текст. Ведь очень многие книги (а среди книг великих едва ли не все) содержат в себе массу необычного, превосходящего рамки привычного нам мировоззрения. Значит, дабы почерпнуть из них хоть что-то новое, а не остаться навсегда со своим детским мировоззренческим наследством, надо на первом шаге принять написанное в них на веру и затем упорно размышлять либо до тех пор, пока прочитанное не станет неотъемлемой частью нашей собственной мысли, либо пока не иссякнут силы. В итоге мы можем, конечно, радикально не согласиться с прочитанным. Только теперь наше согласие и несогласие будут хоть чего-то стоить, в отличие от пустого: «да это и так всем известно» или «да все нормальные люди думают по-другому».

А не распространяется ли принцип «верую, чтобы понимать» на любую ситуацию познания чего бы то ни было в любой области? Ведь, дабы перейти из обыденной установки «газетного любопытства», когда наше внимание перескакивает с одного предмета на другой, ни на чем подолгу не останавливаясь, в установку собственно познавательную, надо принять свой предмет всерьез, сосредоточиться и, несмотря на любые помехи, удерживать предмет перед своим мысленным взором. Разве это не то же самое действие души, которое мы описывали выше, ведя речь о вере?

Наконец, когда религиозные мыслители говорят о вере, они, конечно, прежде всего имеют в виду веру в Бога. Значит, они убеждены, что без веры в Бога невозможно ничего познать? Какого рода опыт может лежать в основании подобного утверждения? Пожалуй, опыт всякого ученого, занятого поиском тех или иных закономерностей, которые, как он полагает, уже присутствуют в мире, независимо от чьих-либо суждений и мыслительных усилий. То есть, полагая, что в мире уже изначально действуют некие законы, не нами установленные и не нами поддерживаемые, мы уже полагаем бытие Божье, едва только мы начали мыслить и познавать. По крайней мере так бы сказали об этом религиозные философы.
Наряду с «верую, чтобы понимать», Средневековье выработало и обратную формулу: «понимаю, чтобы верить». Все истины, необходимые для спасения души, содержатся в Священном писании и принимаются на веру, однако рационально осмысленные и, где это возможно, обоснованные, они становятся ближе человеку как мыслящему существу. К тому же христианское вероучение возникло не в философской пустыне, оно вынуждено было утверждать свое право на существование перед лицом богатой философской традиции Древней Греции и Рима. Отсюда необходимость в аргументах, демонстрирующих, что догматы христиан отнюдь не противоречат разуму, и на их основе может быть выстроено внутренне непротиворечивое мировоззрение. Таким образом, христианская религиозная мысль с самого начала приобрела характер апологетики – защиты вероучения перед лицом возможных философских возражений – а ее основное содержание можно, пожалуй, определить как теодицею – оправдание Бога.

Оказывается, Бог, действительно, нуждается в защите и оправдании, поскольку порой кому-то могут прийти в голову поистине страшные и греховные вопросы. Например, как же мог всеблагой Творец создать мир, в котором столько зла, страданий и несовершенств? Может быть, мир создан не Богом, либо Он не столь безупречен, как о Нем трактует Библия? На это уже Августин отвечал, что Бог никоим образом не может быть повинен во зле, ибо зло, будучи чистой негативностью не существует, а значит и не могло быть создано Богом. Зло – не что-то позитивное, существующее наряду с добром, а лишь недостаток добра. Полагать будто мир является ареной борьбы светлых и темных сил – абсурдная манихейская ересь (манихеи – последователи персидского проповедника Мани (216 – 276 гг.)). Никакая сила не способна ни на миг противостоять всемогущему Богу, который ни в чем не может потерпеть ущерба.

И конечно же, первой и высшей задачей всякой религиозной философии является доказательство бытия Бога. Фома Аквинский в «Сумме теологии» и в «Сумме против язычников» предложил 5 апостериорных (исходящих из опыта) доказательств.

1), 2), 3) – сходные доказательства от действующей причины, от движущей причины и от обусловленного/ необусловленного. Всякая вещь в этом мире порождается (движется, обусловлена) некоей действующей (движущей) причиной (существует в силу некоторого условия). Но «невозможно, чтобы в действующих причинах [аналогично – в движущих причинах, условиях] процесс уходил в бесконечность, поскольку во всех упорядоченных действующих причинах первичное есть причина среднего, а среднее – причина последнего, будь средних много иль будь оно только одно. Если же устранена причина, то устраняется и действие <…> Но если бы процесс среди действующих причин уходил бы в бесконечность, то не было бы первичной действующей причины, и, таким образом, не было бы ни последнего действия, ни средних действующих причин; что очевидно ложно [в смысле: мы ежеминутно на собственном опыте обнаруживаем в этом мире причинно-следственные связи]». (Фома Аквинский. Сумма теологии. Часть I. Вопрос 2. Глава 3.) Значит, первопричина (или первое, ничем иным не обусловленное условие) т.е. Бог необходимо существует.

4) Доказательство от степеней совершенства. Градацию существ – более или менее добрых, правдивых, благородных – мы находим в самой реальности. Однако это различение степеней совершенства предполагает существование некоего максимума, совершеннее которого уже нет. Как огонь – максимум тепла – причина всех горячих тел, так и Бог – причина благородства и совершенства всех существ, без которой мы не могли бы ничего оценивать.

5) От конечной цели. Даже существа, лишенные разума, ведут себя так, чтобы достичь лучших результатов, стремясь к некоему финалу. Ясно, что достигают его не по воле слепого случая, но по намерению. И как за летящей в цель стрелой мы всегда угадываем скрывающегося где-то лучника, так и по ту сторону природы мы прозреваем всеведущую силу, направляющую природные процессы к конечной цели. Эту силу мы и называем Богом.



Креационизм и номотетический (законополагающий) Бог. Мир сотворен Богом из ничего – в смысле: не было ничего предшествующего акту творения, помимо самого Бога. И если спросить, почему Бог сотворил мир именно таким, а не иным, установив в нем именно такие, а не иные законы, то единственно верным ответом будет: ибо такова была Его воля.

Антропоцентризм. В центре размышлений о сотворенном Богом мире стоит человек как венец творения. «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему; и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле». (Быт. 1, 26.) Для сравнения, Аристотель, например, считал, что есть много вещей, пребывающих среди видимого, но по природе более совершенных, чем человек. Таковы, например, звезды.

Личностное Провидение. К античному року (эта тема более всего была разработана стоиками) бессмысленно обращаться с молитвами, благодарностями или упреками. По представлениям христиан, напротив, для спасения души имеют решающее значение все переживания человека, связанные с Богом, и обращенные к Нему молитвы. «Просите и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам. Ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят». (Лук. 11, 9 – 10). «За то, что он возлюбил Меня, избавлю его; защищу его, потому что он познал имя Мое. Воззовет ко Мне, и услышу его; с ним Я в скорби; избавлю его и прославлю его; долготою дней насыщу его, и явлю ему спасение Мое». (Пс. 90.)

Первородный грех и спасение как дар. «Делом одного лишь человека грех вошел в мир» (Рим. 5, 12.), но «грех не должен над вами господствовать, ибо вы не под законом, но под благодатию». (Рим. 6, 14.) Грех Адама и Евы передается каждому представителю человеческого рода с самого его рождения. И исключительно своими силами ни один человек спасения заслужить не может, как бы праведно ни прожил он свою жизнь, в конечном итоге спасение души всегда является не чистой его заслугой, но еще и даром Бога.

Любовь как благодать. Если у греков любовь понималась как стремление не вполне совершенного существа к большему совершенству, то в христианском понимании любовь проистекает из избыточности – это не стремление приобрести то, чего не достает, но щедрый дар. Любовь Бога к его творению – это Его всегда распахнутые объятия, в которые может прийти каждый. Бог никогда не отворачивается и не оставляет человека, беда лишь в том, что сам человек может отвернуться от Бога. Праведная жизнь для христианина – это любовь к Богу вплоть до забвения самого себя, грех – любовь к себе вплоть до забвения Бога. Применительно к межчеловеческим отношениям наивысшей заповедью также является заповедь любви. («Возлюби ближнего, как самого себя», иной большей сих заповеди нет. Мар. 12, 31.)Как писал Августин, «люби и тогда делай, что хочешь».

Новая, по сравнению с античностью, шкала ценностей. Если для греков и римлян образцом человека служил зрелый мужчина в расцвете своих интеллектуальных и физических способностей, то в христианстве таковым становится младенец. В античном мире путь добродетели – приобретение того, чего люди лишены при рождении, развитие тела, характера, разума. Путь христианина, напротив, – путь постоянного очищения от всего лишнего, что может с течением жизни на человека налипнуть. Христианин желал бы предстать перед судом Божьим чистым, невинным и простым, как младенец. «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное». (Мат. 5, 13.) «Господь сказал мне: “довольно для тебя благодати Моей, ибо сила моя совершается в немощи”. И потому я гораздо охотнее буду хвалиться своими немощами, чтобы обитала во мне сила Христова». (2-е Кор. 12, 9.)

Воскрешение из мертвых. Вера христиан в то, что праведники в конце концов воскреснут в своих собственных телах к вечной жизни была совершенно абсурдна для классической античной традиции, усвоившей представление о том, что тело – тюрьма души. Однако чем должна быть столь чаемая со времен Платона полная победа над телом, как началом всякого разложения и смерти, если не воскрешением в этом теле, избавлением от смерти как таковой?