И. И. Горбунов-посадов. О моих учителях и товарищах по работе - pismo.netnado.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Влияние продуктов истирания рабочих валков и прокатываемой полосы... 1 118.56kb.
Магнитогорский государственный технический 1 316.53kb.
Для правильного и полного заполнения показателей отчета о правозащитной... 1 98.04kb.
Настоящая работа посвящается памяти моих родителей Елене Ивановне... 2 386.44kb.
В этой статье я хотел бы продолжить исследование трансцендентальной... 1 122.18kb.
Составные подчинительные союзы 1 28.41kb.
Азбука методической работы: планирование, формы и методы работы 6 552.58kb.
Метод оперативного контроля загрязненности поверхности 1 82.93kb.
I. Общие положения Экономист по финансовой работе относится к категории... 1 78.77kb.
Из опыта работы педагогического коллектива государственного учреждения... 4 593.65kb.
Исследовательская работа по теме: «Репрессии в судьбах моих односельчан». 1 374.14kb.
Униженные и оскорблённые 1 32.96kb.
Урок литературы «Война глазами детей» 1 78.68kb.
И. И. Горбунов-посадов. О моих учителях и товарищах по работе - страница №1/2

И. И. ГОРБУНОВ-ПОСАДОВ.
О моих учителях и товарищах по работе.
Солнце моей жизни склоняется все ниже, и хочется, пока жив, хотя вкратце сказать о моих дорогих учителях и товарищах по работе.

Недавно я набросал несколько тетрадок воспоминаний о них. Здесь, за недостатком места, помещается лишь краткое из них извлечение. Но я рад, что могу, хотя в самых немногих словах, выразить мою любовь и бесконечную благодарность тем, кто помог мне найти тот путь жизни, на котором я мог послужить братьям-людям, и тем друзьям, кто с любовью работал и помогал мне в том деле, которому я отдал всего себя.


—————
Первым учителем моим была сама жизнь, рано раскрывшая мне столько горя человеческого и жестокости, показавшая такое попрание души человеческой, — рано остро почуянное мною с детства. А потом великими учителями были больше всего писатели-человеколюбцы. Иногда какая-нибудь одна книга, иногда даже какая-нибудь одна страница такого писателя помогали юной душе строиться в направлении любви к человеку, страданья о его страданиях, негодованьи и ненависти к насилию и угнетению.

Рано огромное действие произвела на меня «Хижина дяди Тома» — эта пламенная проповедь против угнетения. Это — знаменитая книга, но не менее значительное, навсегда врезавшееся мне в душу впечатление произвел на меня небольшой рассказ «Трубадур» совсем неизвестного автора. Средние века. Дикий деспот граф, свирепствующий над своими подданными. В его замок является молодой трубадур, который в песне своей отважно прямо в лицо жестокому народному тирану обличает все его насилья над народом. За это смелый певец брошен в подземную темницу замка. Оттуда он выходит через несколько лет совершенно разбитым, бессильным человеком. Но певец сделал великое дело — он осветил огнем правды тьму рабства и угнетения».

Этот рассказ, появившийся в «Детском чтении», несомненно был одним из семян, оплодотворивших мою душу, и я был так рад, когда мог, через 30 лет после того, напечатать этот рассказ в десятках тысяч экземпляров для народа и отблагодарить автора за то, что он дал моей душе. Читатель, наверно, не найдет в этом рассказе силы, и яркости, но для меня он сделал большое дело. Никогда не забуду, как трепетало мое сердце над его страницами.

Первым моим большим идейным учителем после авторов «Хижины» и «Трубадура» был, помнится мне, Шиллер. На меня производили очень сильное впечатление его «Разбойники», «Телль», «Фиеско», воодушевлявшие любовью к свободе, ненавистью ко всякой тирании, героизмом священной борьбы за освобождение. Еще мальчиком, покупая листы с изображением действующих лиц Шиллеровских трагедий, я вырезал и наклеивал их на картон и с великим одушевлением изображал эти трагедии на сцене своего детского театрика, декламируя вдохновенные Шиллеровскне строки.

Это было еще в моем детстве. В отрочестве моем моими учителями явились Достоевский и Некрасов.

Достоевский, среди моих юных переживаний, неясных порывов, захватил меня своим глубочайшим прочувствованием трагедии великого человеческого страдания, великого падения и воскресения человеческой души, великою болью за униженных и оскорбленных, пламенем великого сострадания. «Сострадание есть главнейший и, может-быть, единственный закон бытия человечества» — писал Достоевский, и, под влиянием его глубоко охватывавших сердце болью и любовью страниц, поднималась жажда какого-то большого служения, подвига.

Достоевский (с Гоголем) рано помог развитию во мне интереса, уважения к самой жалкой человеческой жизни. Он показал, что даже через жизнь такой «человеческой вши», как старуха-ростовщица в «Преступлении и наказании», нельзя переступить, нельзя раздавить ее, не поругав самого основного закона — святости человеческой жизни.

Впоследствии же его идея очищения жизни огнем великой душевной борьбы так совпала с моими собственными душевными страданиями и душевной борьбой.

Работать для угнетаемых и попранных, для кого, какую работу — я не знал, но только душа ширилась, крылья выростали и бились за спиной, и душа рвалась куда-то, к какому-то неведомому заветному делу, служению. И до муки напрягалась душевная боль в юных исканиях.
—————
Некрасов приблизил меня первый раз к тому трудовому народу, работе для которого я впоследствии всецело отдался. Став в 15 лет счастливым обладателем его сочинений, я жадно читал и перечитывал их бесчисленное число раз, всегда волнуясь над его строками, находя в них глубокое созвучие с моими душевными влечениями.

Своей поэзией, призывавшей на борьбу за униженных и обиженных, Некрасов сделал для меня большое дело, за которое я до могилы буду ему благодарен: он помог мне почувствовать жизнь и душу того трудового народа, на котором держится вся жизнь мира, но особенно того крестьянства, которое, само вечно недоедая, вскормило всех нас, и которому я был, как все мы, бесконечно обязан.

Симпатии к рабочему народу и некоторое знание жизни рабочего люда были у меня с детства: ранние годы мои прошли около завода в дружбе с детьми рабочих, и потом юношей я товарищески общался с рабочими; но деревни я за стенами Петербурга не знал. Некрасов первый раскрыл мне жизнь и душу деревенского народа, его невольные темные стороны, обусловленные вековым рабством и все продолжавшимся угнетением, и скрытую в глубине души народной душевную красоту. Некрасов первый раскрыл мне современное угнетение крестьянства под новыми личинами, все его вековечное горе, всю его глубокую неисходную нужду, все его мучения в рабстве солдатчины.

Некрасов, думается мне, способствовал и развитию во мне, пока я еще не пожил в деревне, особой симпатии к крестьянским ребятам, о которых он писал с нежной любовью.

И юное сердце мое рвалось к какому-то делу для этого обойденного, обездоленного народа. Но что я-то мог делать для него? Чем мог мечтать быть полезным ему я, городской юноша, не умевший даже отличить рожь от пшеницы и плохо понимавший значение навоза, вывезенного в поле? Но стремление чем-нибудь, как-нибудь послужить этому народу с тех пор горело во мне неугасимым огнем. Некрасовское «Иди к униженным, иди к обиженным... где горе слышится, где тяжко дышится...» звучало с тех пор неисходно в моей душе.

Глубокие симпатии, глубокий интерес к трудовому народу все росли и усиливались во мне. С 18 лет я жадно поглощал книги о трудящихся, особенно о крестьянах, (о рабочих тогда писалось еще мало) — и художественные произведения и статьи об общем положении крестьянства и по истории его, об экономическом положении деревни, о религиозных движениях в народе и т. д. Я жадно проглатывал основанные Некрасовым же и руководимые тогда Щедриным «Отечественные Записки», отводившие так много места статьям о народе, и доставал отдельные монографии, легальные и нелегальные. Особое значение имели для меня полу-художественные, полу-публицистические статьи Глеба Успенского, — этого человека удивительной души, болевшего о народе, терзавшегося его недугами, вечно горевшего заботой о народе и сгоревшего душою, психически заболев в трагедию голодного 1891 года.

Я знаю, что в произведениях Успенского, не среди деревень выросшего, были погрешности в описаниях деревенской жизни, были неточности, преувеличения, как были неверные мелодраматические, искусственные, преувеличенные ноты и в поэзии Некрасова, — что правы были те, кто находил в них это. Пусть так, но мне-то они оба столько дали, но я-то так бесконечно им благодарен! И не я один, а, вероятно, тысячи таких, как я, юношей русских, которых они увлекли на служение и борьбу вплоть, порою, до смерти в оковах или на эшафотах.

Некрасова я не видал ни живым, ни мертвым. Достоевского увидал только в гробу. С Успенским виделся в юности несколько раз и счастлив тем, что его видел, как счастлив тем, что лично знавал другого скорбного и светлого ангела русской литературы — Всеволода Гаршина, которого, полная величайшей любви к человеку, единственная книга рассказов для меня всегда останется одной из лучших книг человечества. Счастлив я был еще и тем, что так близко знал чудесного, искреннего, необыкновенно родственно созвучного мне своей душой и поэзией, милого Надсона, дружба которого озарила своим светлым сиянием начало моей молодости и исчезла с его жизнью, как светлый метеор.

Он и Гаршин много дали моему сердцу.

Я совсем юным вступил в литературную среду. Писал и, за редкими исключениями, рвал написанное, и почти ничего не печатал. Причинами этого были и моя малоодаренность, и всегдашнее сомнение в своих силах, и то, особенно, что сама литературная работа в конце концов меня не удовлетворяла. Душа просила чего-то другого, а этого другого не было.

Во мне шел процесс глубоких исканий, доходивший до тяжелых страданий. На 20-м году я переживал очень тяжелые душевные муки. Кругом торжествовала сила штыка и золота. Боровшиеся с нею одиноко и бессильно (так мне казалось в те дни) погибали. Я видел в мире одно зло, которое торжествовало надо всем в жизни и, казалось, будет торжествовать вечно. Человеческая жизнь представлялась мне игрушкой слепых или злобных сил. В человеке господствуют животные стихии. Физическая сила, корысть, взаимная ненависть распоряжаются миром, и борьба с ними кончается поражением, потому что в человеке, в человечестве, нет той высшей мощи, которая в состоянии их победить. Жизнь казалась мне сплошным царством мрака и зла.

Я встретил тогда в мировой литературе созвучный вопль души, которая так же страдала, как и я. Это была поэзия французской поэтессы Луизы Аккерман, глубокой, последовательной пессимистки: потрясающий крик души над бездной слепой жестокости бытия, за кошмаром которого для нее скрывалось ничто, или какие-то злые, надругающиеся над человечеством силы. Я перевел тогда почти всю ее книгу. (Все это погибло во время одного из обысков, вместе с песнями моей юности). Но успокоиться на поэтическом и философском принятии пессимизма я не мог. В душе шла разрывавшая ее драма. Вырисовывавшиеся в юных моих устремлениях дорогие идеалы жизни исчезали, но жизнь без них была невыносима. Почва жизни колебалась под моими ногами. Я мучительно страдал, не находя исхода. Какая-то черная бездна все глубже открывалась передо мною. Я задыхался душевно. И Бог знает, что было бы со мною...

В это время ко мне с братской спасительной помощью пришел Лев Толстой в своих новых творениях, — Толстой, который сам, не очень задолго перед этим, в середине своей такой большой по переживаниям жизни, перестрадал в огромном масштабе то, что я пережил по-своему своей юной душой. Толстой помог мне выбраться из мрачного лабиринта мучительных исканий и безысходности. Истина, к которой он пришел и которую с такой силой развил, навсегда озарила мою жизнь. Это не было приятием чужих слов, чужого внушения, хотя бы великого гения. Толстой ключем своего выстраданного слова открыл мне главным образом мою собственную душу, ее собственный голос. Во мне точно щелкнул и вдруг открылся захлопнувшийся душевный затвор, и свет хлынул из глубины души и навсегда загорелся во мне и вокруг меня. И все вокруг и впереди меня стало мне ясно. Толстой помог мне осознать в себе и во всех братьях людях и во всем мире высшее начало, высшую душу (как называет это Эмерсон), высший свет жизни. Свет прорвал и рассеял отравленные туманы, забивавшие душу.

В том учении истины, которое развивалось Толстым, я увидел самое полнейшее выражение с юности столь дорогих для меня идеалов братства, свободы, равенства, провозглашение величайшего уважения ко всякой человеческой личности (и ко всему живому) и вытекавшее из него последовательнейшее отрицание столь ненавидимого мною с детства всякого насилия человека над человеком. Я увидал вернейший путь распространения истины словом и делом любви, неучастием и неповиновением злу, — истинный путь борьбы для уничтожении всякого насилия, всякой, во всех ее формах, деспотии в мире. Я увидал единый путь уничтожения всех войн, всех разделений на касты, классы, государства, делавших из братьев-людей врагов-зверей.

Мое сердце радостно наполнилось сознанием той истины, в осуществлении которой был путь и выход из страданий для каждого человека и всего человечества. Передо мной было учение, которое одной из основ своих, на ряду с воплощением любви, ставило осуществление высшей справедливости через исполнение каждым закона труда своими руками, указывало, что никто не может строить свою жизнь на чужом труде. Это учение проповедывало истинное освобождение человека и освобождение земли от порабощения земельными монополистами, что открывало доступ к земле всем трудящимся. В этом учении я увидал выход из всеобщего порабощения и эксплоатации, выход из того духовного, социального, государственного рабства, которое не прекращалось в мире, принимая только новые и новые формы.

Но Толстой не только помог мне увидать истину во всей ее полноте. Он помог мне найти и ту именно работу в жизни, которой я мог бы деятельно послужить братьям-людям. Его религия не была религией отвлеченной любви, — это была религия живого служения братьям-людям, в котором и для меня скоро нашлась работа.

Из великой любви и заботы Толстого о трудовом народе, на хребте которого строилась вся наша жизнь, из сознания глубокой обязанности перед ним, вытекло и создание литературы для насыщения жаждавшей и ничего не получавшей народной души, народного ума, — дело, которому Толстой отдался тогда со всей силой своей любви, своего гения, своего увлечения.

Это дело, которое он создавал и горячо пропагандировал, глубоко привлекло и захватило меня. Я нашел в нем возможность осуществления моего давнего стремления служить обделенным.

Толстой вложил в основание «Посредника» так много своей души. Он создал для него столько своих удивительных творений, которые с таким восторгом воспринимались народными читателями. Это было великое событие: душа великого художника-пророка с благоговением создавала чудесные страницы для души народа, при чем ряд сюжетов и столько красок для них Толстой черпал из творчества этого самого народа, преображая их в свои великие сказания и легенды, имеющие одинаковый успех у всех народов мира.

Толстой сам говорил для обойденного трудового народа и заражал этим и призывал к этому других. За ним двинулись по этому пути и дали свои прекрасные вклады в «Посредник» такие писатели, как Гаршин, Лесков, Эртель и др.

Сначала я и не помышлял писать для «Посредника». Писать для великой народной аудитории — это было для меня страшной смелостью. Я отдался весь распространению этой литературы и, став книгоношей «Посредника», понес дорогие мне книжки, листки и картины по Петербургским фабрикам и заводам, по пригородным деревням, на пароходы среди крестьян-богомольцев и т. д. Потом я осмелел и стал сам кое-что писать для сборников «Посредника». Из работника в его складе я стал таким образом сотрудником редакции и с тех пор так близко соприкоснулся с работою Льва Николаевича для «Посредника».

Мне было дорого и глубоко поучительно видеть, как заботился Лев Николаевич о разностороннем удовлетворении нужд народного читателя: воодушевляя других к работе для разных сторон народной литературы, сам он писал для народа и рассказы, и сказки, и драматические произведения, стремясь положить основание здоровому народному театру, составлял новую грошовую азбучку, заботился о календаре народном, писал для него работы на каждый месяц, где касался и духовной и общественной и сельско-хозяйственной крестьянской жизни, писал тексты и к народным картинам и к листкам о пьянстве и т. д. и т. д. В первое мое с ним свиданье он передал мне для нашей редакции просмотренную им «Жизнь мудреца Будды» и те советы «Об уходе за малыми детьми», для которых он рукою, писавшей «Войну и мир», написал сильнейшую страницу о губительнице детей — жеванной соске, так как спасение крестьянских и рабочих детей, от нее погибающих, было для него никак не менее важно, чем писание гениальнейшего произведения.

Я застал конец первого периода великой работы Льва Н-ча в «Посреднике». Потом настали цензурные гонения — запрещение его народных рассказов, и он, к горю нашему, почти совсем перестал писать для народного отдела.

Но связь его (и самая тесная) с «Посредником» никогда не прерывалась. Лев Николаевич принимал в «Посреднике» живое участие, выбирал, указывал, редактировал некоторые из изданий, и для нового, так называемого отдела для интеллигентных читателей дал в последующие годы много своих работ: замечательных предисловий, статей по разным вопросам и т. д.

Но снова с огромною силою закипела общая со Львом Николаевичем работа «Посредника» после революции 1905 года, когда наше издательство одно из первых стало осуществлять свободное печатанье, и мы стали издавать запретные произведения Льва Николаевича (я никогда и мечтать не мог, что буду печатать их в царской России): прежние и новые произведения самой пламенной, самой независимой, самой свободной в мире Толстовской мысли и творения его предшественников и соратников: — Хельчицкого, Баллу, Бондарева и других. Это было великой радостью для нас и глубоко радостно самому Льву Николаевичу.

Лев Николаевич издал тогда через «Посредник», в течение последних пяти лет своей жизни, такие новые, большие свои работы, как «Круг Чтении», «Путь жизни», и столько меньших — («Учение Христа», «О значении русской революции» и др.) и, наконец, вновь просмотренный им гигантский труд свой «Исследование и соединение евангелий», на который вскоре царские палачи наложили свою руку.

Изумительна была работоспособность этого восьмидесятилетнего старика. Работа кипела. Наш великий сотрудник слал нам свои новые и новые страницы, а наша издательская машина печатала и разбрасывала искры его идей и чувств, готовивших духовный переворот в России.

Силе слова своего Толстой был обязан не только тому, что он был гений, но и тому, что он был великий работник, напряженно как никто, работавший над своим словом, чтобы мысль его или образ были выражены с наивысшей силою, глубиною и простотою.

Не могу не сказать, в связи с этим, об одной особенно трогательной для меня черте нашего великого руководителя и сотрудника: о его чрезвычайной скромности. Ему я мог позволить себе писать на гранках корректур его последнего труда «Путь жизни» такие замечания, как «неясно», «невразумительно», «желательно проще», потому что я знал, что заветной мечтой Льва Н-ча было то, чтобы мысли его были совершенно доступны каждому члену великой семьи народной. И то, что я не решился бы написать на корректуре другому известному писателю, рискуя вызвать его гнев, я мог писать величайшему гению мира, потому что знал, что для него выше всего — благо братьев людей и особенно самой обойденной, слабограмотной их части.

Лев Николаевич сердечно любил дело «Посредника» и до конца своей жизни не оставлял нас своими советами, указаниями, материалами для издания. Он радовался всему ценному для него в наших изданиях и строго обличал нам наши огрехи, наши ошибки. Он любил получать наши новые книжки, любил раздавать их. В его кабинете были столик и полочка над ним для книг, предназначавшихся к раздаче, — и это были почти сплошь издания «Посредника». Когда начались с 1906 года конфискации наших книг цензурою, уничтожение их судами, у Льва Николаевича в саду около дома в маленьком павильончике был устроен склад славшихся нами ему спасенных от рук полиции экземпляров конфискованных изданий или таких, за которых мы имели основание опасаться, что они будут конфискованы.

Всегда бесконечно мне радостное, всегда поднимавшее, вдохновлявшее, придававшее мне новые силы, общение со Львом Николаевичем в нашей общей работе для «Посредника» продолжалось до самых последних дней его жизни. В последний мой приезд в Ясную Поляну 18-го октября 1910 г. я привозил ему корректуру двух книжек «Пути жизни», которые он тогда просмотрел. Еще две корректуры «Пути жизни» я привез ему в Астапово 3-го ноября. Он не мог уже прочесть их. Но даже в последней беседе со мною за 3 дня до смерти он говорил ослабевшим голосом с любовью о наших книжечках, — особенно об очень дорогой для него начатой им с нами серии книжек о величайших религиях мира.

Так много хотелось бы сказать о Льве Николаевиче, — сказать хотя бы, например, о его любовном внимании к стольким нашим сотрудникам, которых он окрылял в работе, а, главное, о том, как оказывал он многим из них такую поддержку в нужде и беде. Но приходится ограничиться пока только этими строками о бесконечно дорогом моем учителе и старшем товарище по труду, работа с которым была великим счастьем моей жизни.

Все трое первых соработников «Посредника» — Толстой, Чертков, Бирюков были сначала военными: Толстой был артиллеристом, Чертков — кавалеристом, Бирюков — морским офицером. И все трое после своего духовного переворота стали самыми горячими противниками всякого насилия и войны. Вот почему в числе самых первых книжек «Посредника» были изданы такие сильные книжки для борьбы в народном сознании с величайшим злом человечества — милитаризмом, как «Иван Дурак» Толстого, «Четыре дня» Гаршина, которые были вскоре запрещены властями, также как и «Емельян — пустой барабан» Толстого, который должен был появиться в нашем издательстве в виде книжки и в виде народной картины, но совсем не увидел тогда света.

Владимир Григорьевич Чертков, как и Толстой, происходил из так называемых высших кругов аристократии. Он был сын генерал-ад'ютанта, одного из архиспециалистов военного зела, и сам стал офицером конногвардейского полка. Но в этом офицере—богаче—аристократе шла глубокая духовная работа, которая привела его к убеждению, что военная служба несовместима с его религиозной совестью. Он вышел в отставку, и, уехав в имение отца, занялся общественной деятельностью: школами и больницами. В 1883 г. он познакомился с учением Толстого, так совпавшим с его собственной духовной работой, и с этих пор началась их дружба и долголетняя общая работа.

Лев Николаевич нашел в Черткове самого деятельного товарища для осуществления охватившей его идеи народного издательства, — прекрасного, талантливого редактора и энергичного организатора, нащупавшего со Львом Николаевичем такой верный практический подход к делу чрез использование лубочного рынка и создавшего с ним тот тип книжек, который имел такой успех в народе.

Кроме большой своей редакторской работы над деятельно готовившимися книжками «Посредника», Чертков написал несколько прекрасных книг: «Жизнь и учение Эпиктета», «Жизнь одна», «Злая забава» и др.

Особенной, специальной заботой Черткова было удовлетворение художественной потребности народа: он очень заботился о хорошей картинке на народную книжку и о хорошей народной картине для борьбы с безобразным, порою, лубком. Находясь в дружеских отношениях с идейнейшими художниками того времени, Чертков привлек нескольких из них к рисованию иллюстраций на обложки книжек «Посредника».

Вместе со Львом Николаевичем он задумал серию народных картин, которые писались бы большими мастерами, с текстами Толстого и других. Несколько изданных тогда «Посредником» таких картин были написаны гениальным художником нашим Ильей Ефимовичем Репиным, всей душою всегда откликавшимся на призыв «Посредника». Это были картины в красках. Впоследствии же, не покидавший своей идеи дать народу снимки с лучших произведений нашей живописи, Чертков любовно подготовил и издал в «Посреднике» серию черных снимков с прекрасных идейных картин Репина, Ярошенко, Савицкого, Мясоедова, Максимова и других.

Сдав впоследствии работу по делу народных изданий на руки своей жены, а затем мои, Чертков организовал новую отрасль «Посредника», расширившую наше дело: так называемый отдел для интеллигентных читателей, где решено было печатать все то из наших материалов, что было более трудно по изложению. Новая горячая работа пошла в этом направлении у Черткова, и в непродолжительном времени вышло много значительных книг по вопросам, нам близким: избранных произведений беллетристики, говоривших о важнейших вопросах жизни и проникнутых гуманизмом, книг по философии и религии, по вегетарианству, половому вопросу и т. д.

С 1893 года Чертков отошел от работы в «Посреднике» и всецело посвятил себя содействию Льву Николаевичу в общей его работе. Высланный в 1897 году за границу за протест против гонения на духоборов, он создал в Англии издательство (на русском и английском языках) запрещенных в России произведений Льва Николаевича и вообще литературы в духе жизнепонимания Толстого.

Вернувшись, после первой революции, в Россию, он продолжал общую свою с Толстым работу. После смерти Толстого, Чертков, согласно воле Льва Николаевича, приступил к подготовлению к печати всех неизданных его произведений.

Под его редакцией были изданы А. Л. Толстой 3 тома посмертных сочинений Льва Николаевича. В настоящее время под его руководством подготовляется к печати огромное собрание дневников, писем и других неизданных писаний Толстого, а также многотомный замечательный Свод мыслей Толстого из всего, когда-либо им написанного.

Я не буду касаться здесь других сторон многосторонней деятельности Черткова, которая имела и имеет такое большое значение в истории движения, связанного с именем Толстого.

Примкнувший в самом начале «Посредника» к работе Толстого и Черткова третий товарищ — Павел Иванович Бирюков, покинул развертывавшуюся перед ним военно-ученую морскую карьеру для того, чтобы отдаться делу «Посредника» и вообще жизни по новым своим убеждениям. Бирюков принял самое живое участие в «Посреднике». Он деятельно вел сношения с составителями книг и заведывал книжным складом «Посредника» на Дворянской улице на Петербургской стороне. К нему туда впервые явился я в 1885 году с бьющимся от волнения сердцем, благоговея пред тем делом, которое делалось там (никогда не забуду висевшего там портрета тогдашнего Толстого со скрещенными на груди руками и пронзавшим душу взором, — пронзавшим и звавшим!).

Бирюков и сам деятельно сотрудничал в издательстве: будучи человеком особенно ясного, философского ума, он, главным образом, работал в отделе «мудрецов», для которого он составил прекрасную книжку «Жизнь и учение Диогена».

Весь горя идеями Толстого, являясь постоянною живою связью с ним, Бирюков сделался подвижным центром распространения учения Толстого. По его почину и при его постоянной заботе, в Петербурге, а потом в Москве сложились незабвенные для меня четверги Посредника, где ищущая молодежь разных радикальных течений мысли сходилась для братского обсуждения основных проблем жизни.

Уехав в начале 90-х годов в деревню, Бирюков замялся там земледельческой работой, а потом деятельно работал со Львом Николаевичем на голоде. В 1892 году мы с ним снова сошлись в Москве, когда он стал на несколько лет во главе нашего дела. (Я же вел отдел народных изданий). В 1897 г. Павел Иванович решил снова уехать в деревню, но в это время он был выслан вместе с Чертковым и Трегубовым за их общий протест против преследований духоборов. Поселившись в Швейцарии, он издавал журнал «Свободная мысль» и написал изданную нами книгу «Духоборы», содержавшую изложение их учения и историю духоборчества, с особенно подробным изложением провозглашенных духоборами и выполняемых ими в жизни принципов всемирного братства, практического совершенного отрицания всякого насилия в жизни и осуществления на деле основ в полном смысле братской жизни, уничтожения частной собственности и т. д., в чем на духоборов оказал такое влияние и поддержку Л. Н. Толстой.

Находясь все время в переписке со Львом Николаевичем, Бирюков заграницей же начал свою обширную биографию Толстого, для которой Лев Николаевич написал ряд своих воспоминаний. Первые два тома биографии были изданы «Посредником», 3-й и 4-й тома появились в последние годы в издании Госиздата. Это была большая работа любви, впервые воссоздавшая перед человечеством во весь рост образ великого творца и пророка.

Четвертым товарищем, пришедшим отдать «Посреднику» свои симпатии и свой труд, была Анна Константиновна Черткова. Есть известная историческая картина Ярошенко «Курсистка»: скромно, бедно одетая девушка в черной шапочке, идущая с пачкой книг под мышкой, — худенькая фигурка, дышащая энергией борьба за знание и дорогие идеи. — Одна из тех, которые живут своей идеей и умирают за нее. — Оригиналом для этой картины послужила курсистка А. К. Дитерихс, которая покинула потом курсы, чтобы отдаться делу «Посредника». Приняв самое горячее участие в работе «Посредника», она, выйдя замуж за В. Г. Черткова и уехав с ним в деревню, много работала там над подготовлением новых и новых народных изданий. Много произведений прошло через ее талантливое редакторство, и сама она составила несколько очень хороших книжек для взрослых читателей и ряд милых рассказов для детей.

И в серии для интеллигентных читателей Анна Константиновна проделала огромную работу по выбору материала для изданий и по редактированию их.

А. К. была таким чутким, даровитым, одушевленным товарищем по работе, рядом с которым мне так хорошо было начинать свой редакторский труд.

Впоследствии нами были изданы в «Библиотеке свободного воспитания» ее «Воспоминания детства», — лучшие, по моему, воспоминания детства после книг Толстого и Аксакова.

Последовав за мужем в заграничное изгнание, работая с ним всегда в одну душу, А. К. вся отдалась там ведению их русско-английского издательства и журнала «Свободное Слово», а по возвращению в Россию, особенно после кончины Льва Н., деятельнейшей работе над подготовкой к печати неизданных писаний Льва Н. Мы все бесконечно обязаны ей уже хотя бы за одну лишь замечательную ее работу над дневниками Толстого.

Упомяну еще об одной стороне творчества Анны Константиновны: будучи талантливой музыкантшей (пение), она создала много прекрасных детских песен и гимнов братства и свободы, которые с таким воодушевлением поются свободно-религиозными людьми.

Тяжелые болезнь и горе, надломившие ее здоровье, нисколько не сломили духа этой первой сотрудницы «Посредника». — И до сих пор, вместе с мужем, стоит Анна Константиновна в центре движения, связанного с делом Толстого, и ведет многие годы большую общественную работу.
—————
А. К. Черткова была первой из той группы женщин—сотрудниц «Посредника», которые столько сделали для нашего общего дела. С горячей, беспредельной благодарностью вспоминаю я всю огромную работу этих товарищей-женщин, полных глубокой жажды служить народу. Только благодаря этим беззаветно преданным народному делу работницам, наша маленькая редакционная кучка могла вывозить большой, тяжелый, сложный воз нашего все разраставшегося дела.

Через 10 лет после начала издательства пришли на помощь ему два товарища-женщины, которые отдали «Посреднику» все свои силы и бесконечно много для него сделали. Это были В. И. Лукьянская и Е. Е. Горбунова.

Вера Ипполитовна Лукьянская пришла в редакцию «Посредника» в 1894 году со своими рассказами, проработанными ею с крестьянскими детьми, и предложила мне делать для «Посредника» всякую работу, какую только сможет делать. И с тех пор она отдалась нашему делу всей душой и работала с величайшей любовью все, что приходилось.

Невозможно было бы перечислить все литературные работы В. И. Она откликалась на все наши задания, устремления, на какие только в силах была откликнуться.

Одной из наших главных задач было ознакомление народных читателей с произведениями лучших мировых писателей. И Вера И. сделала несколько очень хороших изложений Шекспира, Диккенса, Эркмана-Шатриана и других. Моей мечтой было создание для народа живых и правдивых книг по истории, которые могли бы дать матерьял для работы мысли массовому читателю, помочь начинающему народному читателю в истинной оценке важнейших явлений всемирной жизни, — таких книг по истории, которые говорили бы правду, освещали бы историю с точки зрения народной жизни и интересов народа, а не отдельных распоряжавшихся им лиц, изображая насилия и войны не великими делами, как обычно их изображали, а тем, чем они были в действительности — делами насилия и человекоубийства, и показывая в истинном свете великих насильников и истребителей человечества. Кроме того, в такой истории большое место (никак не меньшее, чем внешним явлениям, войнам и т. п.), должно было быть отведено высшим явлениям духовной жизни народа, — жизни и учению мудрецов, искателей истины и т. д.

Дать такие книги по русской истории было совершенно невозможно по цензурным условиям. Возможны были попытки лишь из всеобщей истории. И вот В. И. Лукьянская составила прекрасную историю греческого народа, создав именно то, что мне хотелось. Этой книгой своей она дала образец того, как должна писаться правдивая история для приступающего к чтению народного читателя, массового читателя, нуждающегося в здоровой умственной пище, а не в той лжи, которая подносилась в учебниках и популярных брошюрах.

Вера Ипполитовна особенно сочувствовала нашей серии «Борьба с пьянством» и составила для нее несколько очень жизненных книжек.

Глубоко любя детей, она много работала для них: она помогала мне в переработке сборничков «Малым ребятам», разошедшихся в миллионах экземпляров среди детей деревни и городского пролетариата. Вместе с Е. Е. Горбуновой составила она большую серию книжек для малышей с картинками в красках, с которыми мы двинулись на борьбу с такими же заманчивыми книжками детского рынка, где глупость, пошлость и нелепость считались необходимыми свойствами книжек для малышей. Вместе с Е. Е. Горбуновой написала она и ряд задушевных рассказов к двум книгам, иллюстрированным прекрасными силуетами Е. М. Бем.

Но самою большою работою, незаменимою до сих пор ничем, была ее работа «Друг животных». Мною была задумана гуманитарная трилогия для детей: «Друг растений», «Друг животных» и «Друг человека». Я собрал для них большой материал, но все не мог отдаться этой работе так, как хотелось бы. Вера И. пришла мне на помощь в создании первой части «Друга животных», а потом (начиная со второй части) уже самостоятельно составила ряд превосходных книг гуманитарно-зоологической хрестоматии.

Работы В. И. Лукьянской для «Посредника» не перечесть. Самая дорогая черта была в ней та, что она с одинаковым вниманием и любовью делала всякую работу для издательства, какая только нужна была делу, начиная с просмотра рукописей, присылаемых в редакцию, редактирования их для издания и кончая составлением об'явлений о наших изданиях на обложки издаваемых нами книжек, что было дорого ей, как пропаганда наших изданий.


—————
Трудно писать о своей жене, но было бы глубокой несправедливостью и ложной скромностью не сказать должного о работе той, которая вложила столько сил в работу нашего издательства, разрываясь душою между воспитанием своих детей, издательством, удовлетворением запросов жизни стольких стучавшихся в нашу дверь людей, общественной педагогической работой и т. д. Работа Елены Евгениевны Горбуновой-Посадовой для «Посредника» началась еще в 1897 г. в тюрьме, где она сидела по одному делу с Н. К. Крупской и другими, работавшими среди петербургских рабочих. Из тюрьмы она писала те свои письма—воспоминания и рассказы детям, которые составили потом детскую народную книжечку. По приезде после тюрьмы в Москву она вся отдалась работе в «Посреднике», которую продолжала и оторванная на два года от Москвы ссылкой. Она стала и постоянной сотрудницей издательства, и секретарем редакции, и соредактором, всегда взваливая на свои плечи всю работу, какую только могла вытянуть.

Кроме главного своего дела — составления и редактирования книг, Е. Е. постоянно работала над кропотливой технической подготовкой новых изданий, подбирая для книг рисунки, клише, ведя переписку с авторами, художниками и т. д. Почти к каждой изданной нами книге так или иначе любовно приложена ее рука.

Что касается ее литературных работ, то по всем почти отделам нашим разбросаны ее работы. Кроме народных книжек, особенно много сделано ею в области народно-педагогической, детской и учебной. Только благодаря ей могли осуществиться многие наши задачи создания новых книг для радикальней реформы школы и семейного воспитания и обучения в духе творческого, свободного и трудового образования.

В России тогда еще не было книги для жизненного преподавания в сельской школе, с указаниями на улучшенное ведение хозяйства и т. под. С помощью Е. Е. вскоре после ее появления в нашем деле составилась наша хрестоматия «Золотые Колосья», которая была первой книгой, соответствовавшей детям земледельческой России.

Мы придавали огромное значение знакомству с разными странами и народами, вводящему народных читателей в великую семью народов. Создание географических книг, об'единяющих народного читателя со всем человечеством, было для меня одной из самых первостепенных наших задач. (Вспоминаю, какое важное значение придавал поэтому Лев Ник. этнографическим книжкам). Работая над народно-географической серией, в области географии России я обратил особое внимание на составление прежде всего народных книг об окраинах России для братского сближения русского трудового народа с иноплеменными жителями окраин. Такими статьями о жителях окраин и об инородцах вообще, в особенно дружественном к ним духе, был посвящен ряд статей Е. Е. для «Золотых Колосьев».

Кроме того, нами была предпринята большая работа — составление многотомной географической хрестоматии «Кругом света», цель которой была дать живой географический материал для чтения учащимся и народному читателю. Оба тома этой широко распространявшейся хрестоматии были составлены главным образом Еленой Евгеньевной.

Задавшись целью привлечь внимание детей к географии и. природоведению, Е. Е. составила свою книгу «Наша земля», — эту первую книгу по реформе преподавания детям географии в связи с природоведением путем живых наблюдений, опытов и работ.

От реформаторской работы в области географии Е. Е. перешла к такой же работе в области математики и вместе с городским учителем начальной школы Цунзером составила первую книгу для ознакомления детей с начатками математики («Живые числа»), делающую обучение обычно скучной детям математики легким, занимательным, дающим ребенку возможность учиться в самой жизни его и в игре.

Широко распространились так же ее, отвечавшие живейшей потребности педагогов, стремившихся к новой постановке преподавания, но не имеющих для этого достаточной подготовки, книжки о лепке, подвижных играх, по огородничеству, наблюдениям природы и т. д. Под ее руководством и редакцией вышел целый ряд таких руководств для учителей и самообучения детей и подростков.

Но самой большой работой Елены Евгеньевны для тысяч детей России было редактирование ею детского журнала «Маяк», который начал выходить с 1909 года и выходил 10 лет. Этот журнал помог нам завязать крепкую связь со многими детьми во всех углах России, втянуть многих из них в общую работу, установить переписку не только между редакцией журнала я детьми по интересующим их вопросам, но и связать такой перепиской детей между собой. Журналу удалось многих детей вызвать к самодеятельности, к организации своих клубов, кружков изучения природы, вызвать издание ряда детских журналов и т. п. «Маяк» стремился привить детям стремление к творчеству, самодеятельности, гуманности, любви к труду и знанию.

Преданная интересам детей, Елена Евгеньевна была много лет одним из практических работников движения «Свободного воспитания», одной из создательниц первой, подпольной, школы этого течения, описанной ею в книжке «Опыт новой школы». Работала она и в создавшейся следом за ней школе Берви (см. книгу «В поисках новых путей»), а так же принимала участие в выработке новых методов преподавания и воспитания в ряде средних учебных заведений нового типа.

20 лет жизни Е. Е. были беспрерывно посвящены работе для детей и народа, пока не остановилось наше издательство. Но и в новых условиях, часто среди самых тяжелых переживаний, она не переставала вести общественную работу: читала лекции для учителей и дошкольников, перерабатывала свои учебные книги, написала воспоминания о Л. Н. Толстом и о Марии Александровне Шмидт, о которой Толстой когда-то записал, что он не знал женщины духовно выше ее, и с которой вся наша семья была связана самой Тесной дружбой.


—————
Я уже говорил о нашем стремлении знакомить народного читателя с произведениями великих писателей. В этой работе, кроме В. И. Лукьянской, особенно много сделали — племянница Л. Н. Толстого Вера Сергеевна Толстая и Екатерина Ивановна Боратынская.

Почти все члены семьи Толстого как-нибудь да участвовали в нашем издательстве: Сергей Львович напечатал у нас свой перевод статьи Карпентера «Современная наука», Татьяна Львовна для народных изданий наших дала прекрасную сказку «Человек без сердца» и книжечку «Восточная мудрость» (многие мысли из которой вошли в «Круг чтения»), в «Библиотеке для детей» появилось ее превосходное изложение поэмы Шрейнер «Белое перо», в вегетарианской серии «250 мыслей о вегетарианстве»; наконец, ею составлен был альбом лучших мировых художников, который она задумала под влиянием «Что такое искусство» Льва Ник. Илья Львович издал через нас (под псевдонимом Дубровского) талантливый рассказ «Одним подлецом меньше», Мария Львовна — свой перевод замечательного дневника Амиеля, Лев Львович — в серии наших детских народных книжек рассказы свои «Илюшкины яблоки» и «Монте-кристо», и, наконец, Александра Львовна перевела для нашей «Библиотеки для детей» милый рассказ Лонга «Мико-проказница».

Но больше всех Толстых, после Льва Николаевича, сделала для нашего народного дела его племянница, дочь его брата — Вера Сергеевна. Она создала для трудовой читательской массы целую серию замечательных изложений Диккенса, в глубокой любви к которому она так сходилась со Львом Николаевичем, и изложение лучшего романа Джордж Элиот. Диккенсовская художественность, глубина, сердечность, Диккенсовский тонкий юмор, Диккенсовская драматичность, любовь к человеку, особенно к человеку падшему и несчастному, весь душевный аромат его произведений — все передавалось в ее простом, но необыкновенно художественном изложении, доступном каждому читателю из слабограмотной среды. Тут было и большое литературное мастерство, и душевная близость к своему нежно любимому автору, и прекрасное знание и употребление того, не подделывающегося под народного читателя, а собственного прекрасного и вместе с тем простого языка, каким я всегда так наслаждался в работах Веры Сергеевны и который она, воспитанная иностранными гувернантками, впитала в себя из воздуха русской деревни, которым дышала с детства.

Она дала нам превосходные изложения «Крошки Доррит», «Больших ожиданий», «Рождественской песни», «Колоколов», первой части «Давида Копперфильда» и «Сверчка» (последние два еще не напечатаны) и такое же чудесное, удивительное изложение трогательного романа Джордж Элиот «Мельница на Флоссе».

Как достигла Вера Сергеевна такой передачи произведений английских романистов для деревенских читателей, что, на наших глазах, с трудом одолевавший книги крестьянин в костромской глуши, начав читать в ее изложении Диккенсовские «Большие ожидания» не мог всю ночь оторваться от этой книжки? Тут, — кроме глубокой ее любви к Диккенсу, — кроме, затем, непосредственной талантливости Веры Сергеевны, — большое значение имело то, что она, повторяю, с детства сроднилась с самым настоящим, самым чистым народным языком и что она всегда имела у себя дома аудиторию из крестьянских ребят и деревенской молодежи, с которыми читала и перечитывала все свои первые и последующие опыты.

Вера Сергеевна была всем существом предана идеалам своего бесконечно любимого дяди — Льва Николаевича. Всю жизнь она стремилась жить трудом рук своих и, как могла, старалась еще среди их «барской» (впрочем, весьма скромной) жизни семьи осуществить это. На закате жизни она достигла этого и слабыми уже руками вела сама свое пчеловодство, (а когда-то она с сестрами-«графинями» училась пахать, косить и жать). Сына она воспитала убежденным рабочим человеком, гордившимся своей замасленной рабочей блузой.

Тяжкие удары судьбы подрезали преждевременно ее жизнь. Самые тяжелые жизненные условия рано оборвали жизнь ее труженика сына. . .

Мне глубоко жаль, что я не могу здесь в кратких словах сколько-нибудь цельно воссоздать образ этого дорогого товарища, сотрудника, друга, любившего «Посредник» всем своим сердцем.

Другой очень хорошей излагательницей великих произведений всемирной литературы для слабограмотных читателей — взрослых и детей — была племянница знаменитого нашего ученого К. А. Тимирязева, Екатерина Ивановна Боратынская. Она приготовила для нашего издательства прекрасные изложения таких высоко-художественных произведений, как великая поэма о рабстве — «Хижина дяди Тома» Бичер-Стоу, романы «Адам Вид» и «Сайлас Марнер» Джордж Эллиот, «Евангелина» Лонгфелло, «Козетта» Виктора Гюго и многие другие.

Такую же большую работу сделала она для нашей «Библиотеки для детей и для юношества», прекрасно переведя для нее ряд истинно-художественных произведений (Кет Виггин, Саундерс и др.), давших столько светлой отрады детскому сердцу.

Особенно много работала для «Посредника» Е. И. Боратынская в 90-х годах и была одним из самых деятельных его сотрудников. Это была писательница высоко литературно-образованная, с большим художественным вкусом и талантом, — также с любовью стремившаяся служить детям и трудовому народу.

Такова была работа наших сотрудниц — членов нашего редакционного кружка.


—————
Лет 15 тому назад, будучи опасно болен, я написал завещание, в котором просил трех особенно преданных друзей «Посредника», в случае моей смерти, образовать вместе с моей женой и В. И. Лукьянской издательский комитет для продолжения нашего дела.

Этими преданнейшими друзьями были А. С. Зонов, А. Н. Коншин и С. Д. Николаев.

С Алексеем Сергеевичем Зоновым я сблизился в 90-х годах. Это был один из самых глубоко проникнутых идеями Толстого наших друзей. Зонов всегда одушевленно работал над чем-нибудь для нашего общего дела. Первым общим нашим с ним предприятием было издание нелегального, печатавшегося на гектографе, журнала — сборника, посвященного нашему движению, — сборника, который называли сначала «Архив Ив. Ив-ча», а потом перекрестили в «Архив Толстого». На этом настаивал Лев Николаевич, боявшийся, что меня с «Посредником» разгромят за этот журнал. Вместе с этим Зонов с кружком друзей печатал на гектографе и распространял запрещенные произведения Льва Николаевича, за что и был арестован. Затем, для распространения этической пропаганды в России, он организовал свое маленькое прекрасное издательство «Этико-художественная библиотека», где печатал произведения Мадзини, Карлейля, Рескина и других.

Самым большим делом Зонова было создание замечательного его календаря-сборника «Для каждого», который мы начали издавать после революции 1905 года. Это был интереснейший, одушевляющий ежегодник нашего движения, связанного с работою братства, свободы, любви во всем мире. В календаре Зонова собирались как бы в фокусе лучи из разных течений и деятельностей, об'единявшихся вокруг идей братства, мира, свободы, реформы жизни, реформы труда, идей общинной жизни, кооперации, антимилитаризма, вегетарианства, всемирного языка, антиалкоголизма, нового воспитания и т. д.

Календарь этот вызывал самые живые отклики со всех сторон. И Зонов вел огромную переписку, отвечая на множество запросов, завязывая сношения с реформаторами жизни, искателями правды, рассеянными по разным концам России и заграницей, со всеми передовыми общинами, коммунами, одиночками, работавшими над созданием жизни на новых началах. В Зонове с его календарем и перепиской мы имели один из самых деятельных центров движения всемирного братства в России, единения людей, стремившихся к перестройке жизни на основе новых идеалов. Братское об'единение было постоянным стремлением Зонова. Глубоко преданный вегетарианскому движению, он был избран председателем первого вегетарианского с'езда в 1913 году и готовил второй с'езд.

Зонов мечтал о создании журнала, который мог бы быть органом постоянного единения для всех, стремившихся к радикальной реформе жизни. Это осуществилось в 1916 году, когда под его, Черткова и моей редакцией стал выходить журнал «Единение». Зонову пришлось прекратить свою работу в этом журнале, но мысль о таком журнале не оставляла его, и после февральской революции мы издали с ним несколько номеров журнала «Обновление жизни».

Способствуя осуществлению стольких попыток жизни интеллигентов трудами рук своих, Зонов сам старался осуществить такую жизнь. Он достиг больших результатов у себя на очень плохой земле под Москвой, но мечтой его было завести на юге интенсивное, маленькое, исключительно трудовое хозяйство, для живого примера всякому интеллигенту, стремящемуся к жизни трудами рук своих. Участочек для этого он добыл под Батумом, но ему не удалось к нему причалить. Последние годы, тяжело болея, он усиленно работал по кооперации, заведуя одним из отделов Центросоюза. Смерть застала его среди попыток наладить задуманный Центросоюзом санаторий имени Л. Н. Толстого на Черноморском побережье для восстановления сил кооперативных работников. Он разрабатывал план организации санатория с устройством вокруг него высоко-культурного садоводства и огородничества, в котором могли бы принимать посильное участие кооператоры на отдыхе, с прекрасной библиотекой, Толстовским музеем и т. д. Но смерть помешала ему осуществить это дело.

Служа секретарем железнодорожного управления, а потом работая в кооперации, Зонов постоянно, как только мог, помогал братьям-людям. К нему Л. Н., а также все мы посылали безработных, и он старался всякого поддержать, для всякого найти работу. Это был человек редкой доброты и отзывчивости. Он не добрался до солнца юга, о котором так мечтал, но он сам всю жизнь грел людей солнцем своей любви, внимания, участия, дружбы, светил людям солнцем своего одушевления в борьбе за воцарение братства в мире. Его календарь для каждого был одной из самых любимых книг Л. Н. Толстого и стольким братьям людям помог в освещении им пути жизни.

Вторым другом «Посредника», о котором я писал в завещании, был Александр Николаевич Коншин. Он пришел в наше дело из капиталистической, алчной среды, насквозь пропитанной интересами стяжания. В этой среде он явился редким исключением. В нем уже с ранней молодости откуда-то зародились те чувства и мысли, которые привели его к Л. Н. Толстому с предложением своей работы во время голода, а потом, во время духоборческой драмы, с предложением содействия духоборам. И он поехал, как руководитель их переселения на пароходе, перевозившем несколько тысяч духоборов через океан в Канаду из Кавказа, где русская администрация поставила себе задачей выморить голодом этих мирных революционеров всемирного братства.

В Коншине настрадавшиеся переселенцы-духоборы приобрели необыкновенно заботливого друга. Перевезя их, он оставался еще с ними в Канаде, оказывая им всякую помощь — деловую, и материальную — в чрезвычайно трудные для них первые месяцы их жизни на новых землях без всяких средств. С тех пор у него навсегда установилась глубокая дружеская связь с духоборческим миром.


*) С ним ехала тогда еще, в качестве врача, много поработавшая для «Посредника», наша сотрудница В. М. Величкина-Бонч-Бруевич, которая и во время плавания и потом в Канаде оказала большие услуги духоборам.
К нам в «Посредник» Коншин пришел с предложением своего содействия в чрезвычайно трудный для нас момент, когда у нас назрела необходимость отдельного издательства, материально до тех пор неразрывно связанного с издательством Сытина. Связь эта имела свою глубокую ценность, — особенно в первую эпоху развития «Посредника». Но в то время, о котором я говорю, назрел вопрос о совершенно самостоятельном существовании нашего издательства. Но средств на это у нас никаких не было, кроме маленькой суммы, оставленной мне только-что скончавшимся отцом. И вот, благодаря появлению Коншина, его глубокому сочувствию, его материальной поддержке, ссуде, которой он был так рад поддержать наше дело, могла осуществиться наша независимость. Теперь мы могли действовать уже совершенно свободно, основывая новый за новым отделы издательства, идя на все риски и убытки, связанные с удешевлением наших книжек, с печатанием некоторых плохо шедших, но дорогих нам по идее своей, книг и т. д.

Но особенно ценной оказалась наша независимость вскоре — в наступившую пору относительной свободы печати, когда, благодаря тому, что мы ни от кого не зависели, мы могли смело печатать самые рискованные в цензурном отношении книги, многие из которых конфисковались и гибли. Мы терпели преследования и большие, очень тяжкие для нашего, бедного материально, дела потери, но эти потери были наши, а не чужие, и ничто нас не удерживало выпускать то, что мы хотели выпускать. Мы должны были только одному человеку — Коншину, но он готов был на все убытки и потери. С ним мы никогда не испытали никакой тяжести денежного долга до самой нашей с ним расплаты, когда он употребил эти деньги на колонии для сирот трудящихся. Это был чрезвычайно чуткий, деликатный, скромнейший человек, не желавший играть никакой роли и свою помощь всегда оказывавший людям так, чтобы сам он оставался совершенно в тени.

Но содействие А. Н. Коншина «Посреднику» отнюдь не было только материальным. Самым дорогим была его душевная поддержка нашего дела, в которое он вошел всем сердцем и деятельным сотрудником которого он стал. Он перевел для нас ряд книг по важнейшим вопросам. Одним из наших идеалов было обоснование жизни каждого человека в сочетании труда умственного с ручным, — идеал нового строя жизни, где нет людей, трудящихся только головой в то время, когда другие принуждены всю жизнь трудиться только руками. Мысли о таком интегральном — равном соединении у каждого человека труда умственного с ручным (а в области ручного труда равном соединении у каждого человека труда земледельческого, ремесленного и фабричного) были блестяще развиты П. А. Кропоткиным в его английской книге «Поля, фабрики и мастерские», где, кроме того, были собраны замечательные данные об огромнейших возможностях для земледелия, заключающихся в интенсификации земледелия, дающей полную возможность благополучного трудового существования человеку с самого маленького участка земли, что должно произвести полный переворот в экономической жизни народов. Эту книгу А. Н. Коншин превосходно перевел для нас. Перевод его был высоко ценим покойным П. А. Кропоткиным.

Затем Коншин перевел нам ряд книг, сильно и ярко говоривших об эксплуатации рабочего народа и маленьких белых рабочих рабов в центрах европейской цивилизации («Фабричная жизнь» Кларка, «Белые рабы» Ширарда, «Вопль детей» Герда), выдающуюся книгу по кооперации — «Мирный переворот» Вебба и т. д.

Коншина, так же как и Зонова, влекла к себе трудовая жизнь на земле, где он мог бы, переходя на жизнь исключительно трудами рук своих, создать образцовое маленькое показательное хозяйство с применением всех последних слов науки для пропаганды среди крестьян рационального земледелия (почему Коншин особенно горячо сочувствовал развитию нашей серии «Деревенское хозяйство»). Еще в университете он работал над вопросами удобрения; в Канаде, устроив духоборов, он жил некоторое время рабочим у фермера, учась рациональному хозяйству. Одновременно с вступлением его в наше издательство ему удалось начать и проведение в жизнь своей идеи на маленьком участке в Калужской губернии. Нет сомнения, что его работа принесла бы большие плоды для окрестного крестьянства, если бы ему не пришлось с болью душевной покинуть эту близкую его душе жизнь, по причине сложившихся наперекор его стремлениям обстоятельств.

Всею душою сочувствуя идеям нового воспитания, Коншин старался применить эти идеи в сети школ для детей рабочих в Серпухове. Он принимал участие в деятельности первого Сеттлемента для детей городских улиц в Москве, в борьбе с алкоголизмом, в работе кооперации, в создании не филантропических, а жизненных земледельческих колоний для воспитания из беспризорных детей людей хорошо подготовленных для жизни в трудовом, нравственном и умственном отношении.

Выйдя из эксплуататорской среды, этот человек с лучшими стремлениями, с глубоко отзывчивой душою, старался, как умел, быть полезным трудовому народу. Скорбя о его безвременной смерти, редакционный кружок «Посредника» хранит о нем самую сердечную, самую благодарную память.

Кроме А. Н. Коншина, в новой организации нашего дела большое участие принимал еще давнишний друг «Посредника», ныне тоже покойный, Павел Александрович Буланже. Еще в 1897 году, когда дело «Посредника» всецело легло на меня, П. А. Буланже пришел мне на помощь в ведении отдела для интеллигентных читателей. Но вскоре, за агитацию в пользу гонимых духоборов, погибавших с голоду на Кавказе, Буланже так же как Чертков, Бирюков и Трегубов, был выслан за границу. На напечатавшие его призывы «Русские Ведомости» обрушились тяжелые репрессии, они были взяты под предварительную цензуру и т. д.

Вернувшись из ссылки в Англию, Буланже снова принял горячее участие в «Посреднике». Он много поработал для устройства нашего дела на самостоятельных началах. Вместе с этим, Буланже деятельно и талантливо работал, как литературный сотрудник. Мы издали прекрасные его переводы таких книг, как «Вальден» Торо и „Душа одного народа" Фильдинга и его собственную книгу «На землю» — о рациональном интенсивном земледелии на маленьких клочках земли, и другие книги.

Он помогал и в редакторской работе. Так, с любовью работал он над первым изданием «Мыслей мудрых людей», составленных Львом Николаевичем, с которым Буланже был в постоянных дружеских сношениях, часто посещая его в Ясной Поляне и сопровождая его во время его болезни в Крыму. (Об этой поездке им написан проникнутый глубокой любовью ко Льву Николаевичу очерк «Как болел Толстой»).

После двухлетнего перерыва, П. А. Буланже в 1908 году снова вернулся к работе для «Посредника», работая для общедоступного и детского отделов. В это время у нас со Львом Николаевичем возник план издания серии общедоступных книжек о великих религиях мира. Этой серии Лев Николаевич, как я уже говорил, придавал чрезвычайно большое значение. Буланже явился прекрасным исполнителем работ для этого отдела: им составлены были вышедшие под редакцией Льва Ник. книжки о жизни и учении Будды, Конфуция, Учении Любви Ми-Ти, изложение великой Упанишады о смерти. Буланже готовился к составлению книжки об учении Беха-Уллы и других, когда смерть великого редактора книг этой серии Льва Николаевича печально прервала эту работу.

С третьим другом из тех, кому я завещал продолжать нашу работу, с Сергеем Дмитриевичем Николаевым связана была очень дорогая для меня работа нашего издательства по земельному вопросу. Весь проникнутый идеями великого борца за освобождение земли Генри Джорджа, стремившегося освобождением земли из частной собственности разрешить всю социальную проблему человечества, Николаев сделался убежденным апостолом его учения в России, и один делал здесь столько, сколько за границей делали большие союзы джорджистов — всякие лиги единого налога и т. д. Николаев на общих симпатиях к Генри Джорджу сошелся с Толстым, который тоже, как и Джордж, видел в разрешении земельного вопроса, в передаче земли всему народу, главный выход из экономического рабства — особенно для русского земледельческого народа. Призывы Джорджа к освобождению земли из рабства в руках земельных монополистов пламенно звучали с вдохновенных страниц Генри Джорджа, передававшихся Николаевым так, что в его переводах сохранялась вся могучая сила английского подлинника.

Николаев переводил, а мы издавали, распространяли Генри Джорджа и в виде больших томов и в виде копеечных брошюр. (Первая брошюра — «Земля для народа» — была издана нами к первому всероссийскому крестьянскому с'езду в эпоху первой революции). Земельный вопрос был самым опасным вопросом для землевладельцев, правивших Россией, и потому целый ряд наших брошюр по земельному вопросу был конфискован и уничтожен, и за них меня судили.

Николаев и переводил, и писал сам, прилагая идеи Генри Джорджа к русским условиям, и боролся за дорогое ему учение на разных политических, экономических, народных собраниях, пропагандируя, агитируя, ведя полемику.

Как я уже сказал, к величайшему его счастью, ему глубоко сочувствовал и солидарно с ним действовал великий русский апостол уничтожения земельного рабства — Л. Н. Толстой, который написал тогда прогремевший по всему свету «Великий грех» порабощения народов через порабощение земли, а затем, также изданные нами в виде копеечных книжек и листков, «Единственное решение земельного вопроса» и «Письмо к крестьянину о земле», в которых Лев Николаевич с изумительной своей ясностью и простотою излагал проекты земельной реформы по Генри Джорджу.

Джорджизм и учение Толстого своеобразно глубоко соединились в душе Николаева. И меня в октябре 1911 г. судили в один день одновременно и за «Общественные задачи» Генри Джорджа и за «Круг чтения» Толстого.

Николаев оказал великую всемирную услугу, замечательно подготовив нам к печати первое полное исправленное издание «Исследования Евангелия» Толстого, этой величайшей книги религиозной реформации. Работа Николаева над этим изданием была огромна. Благодаря ему, Лев Николаевич исправил ряд чрезвычайно важных мест.

Я не буду перечислять здесь очень многих других работ Николаева для нашего издательства, с которым он был связан самыми кровными узами.

В жизни своей Николаев старался воплотить, как мог, свои идеалы. Он никогда не пользовался наемным трудом для своей очень большой семьи. Унаследовав от отца небольшой дом, он не только дешево брал с квартирантов (а с беднейших и ничего не брал), но из небольшого своего дохода добровольно выплачивал народу то вознаграждение за землю под домом (принадлежавшую по учению Джорджа «всему народу»), какое, по его расчету, он должен был бы платить по системе Джорджевского единого налога с земли. Выплачивал он тем, что на такую сумму он приобретал просветительную литературу и бесплатно распространял ее среди особенно в ней нуждавшихся. Таким образом, последовательно верный своим взглядам, он среди чуждого еще его идеям строя проводил, как мог, свои убеждения.

За недостатком места я не могу здесь говорить о Николаеве, как о выдающемся педагоге, который в обучении своих детей вырабатывал замечательные новые методы преподавания и увлечения детей в науку, — как о прекраснейшем друге и товарище по «Посреднику», — как об одном из самых сердечных людей, делившемся всем, чем мог, со всяким нуждавшимся.

В трудные времена, гонимая голодом, семья Николаевых перебралась на Кубань, где они мечтали осуществить лелеянный ими план трудового поселения на земле. Но Николаев приехал туда с болезнью сердца, тяжко уставший в борьбе за свои идеалы. Там он пытался, при упадке сил, и работать физически и учить в качестве народного учителя, но не мог уже вытянуть подорванными силами тяжелого воза жизни, и обрушившийся на него недуг преждевременно унес жизнь этого замечательного работника, одного из лучших, горевших светлой идеей и боровшихся за благо народов и человечества, людей, каких я знал в своей жизни.

Дав слабый абрис главных участников редакционного кружка «Посредника», скажу теперь хоть немного о бесконечно дорогих для нас наших сотрудниках-писателях из трудового народа.

Тот многомиллионный мир народных читателей, для которого мы работали, великим неизведанным морем-океаном разливался перед нами. Это был тот народ, к изображению которого, по словам Л. Н. Толстого, писатель должен подходить с глубочайшим уважением и даже трепетом душевным. В громадной части своей — безграмотный, в значительной части — слабограмотный, народ этот в глубине своей таил великие источники мысли и творчества. Эти источники били в душе народа, но редко-редко выходили наружу, не изливались почти в письменном творчестве вследствие подавленности народной, малограмотности и многих других причин, одной из которых было отсутствие среди народной читательской массы вполне во всех отношениях доступной ей хорошей литературы. Появление в народной читательской среде книжек «Посредника» вызвало к творчеству многих писателей из крестьян и рабочих. Часть из них так и остались неведомыми публике с ненапечатанными произведениями на руках. Часть этих писателей добрались до напечатания, — больше всего у нас, в «Посреднике».

Среди писателей из народа — сотрудников «Посредника» самыми талантливыми были покойные С. Т. Семенов и В. И. Савихин и доныне здравствующий в дорогой его сердцу деревне Низовке поэт крестьянин С. Д. Дрожжин.

Ничьи книжки, после рассказов Толстого, не были так доступны, понятны, родны трудовой народной массе, как книжки крестьянина Сергея Терентьевича Семенова, который сам был плоть от плоти, кость от кости народной.

В рассказах Семенова, которые так высоко ценил Толстой, выразилось все самое главное, самое значительное в жизни стомиллионного русского крестьянства, — выразилась жизнь крестьянина, как земледельца-хозяина, батрака, жизнь его в солдатстве, на фабрике, в разном отхожем промысле, жизнь в семье и на миру, духовная жизнь крестьянина — отстаивателя косной старины и борца за новую жизнь. Но это не было только простое изображение жизни народной. Произведения Семенова давали всегда материал для работы мысли и чувства, художественно освещая то или другое явление в личной, семейной и общественной жизни крестьянской, вызывая в читателе новые для него душевные переживания, стремления к новой жизни.

В изображении крестьянской женской и детской доли всегда сказывалась горячая защита Семеновым женщины и ребенка. А о том, как действовали рассказы Семенова, можно судить хотя бы по одному случаю, когда один мельник, возненавидевший свою жену до того, что хотел ее убить, совершенно переродился под влиянием Семеновского рассказа «Немилая жена».

Первый свой рассказ юноша-крестьянин Семенов доставил в «Посредник» в 1886 г., и с тех пор издательство наше в течение 30 лет распространило его сочинения (несколько десятков названий) в миллионах экземпляров своих копеечных изданий. С неистощимой плодовитостью и энергией обслуживая народную массу, Семенов писал и рассказы, и пьесы для народного театра, опять-таки особенно понятные и близкие крестьянину, и рассказы для детей, и полезнейшие, всегда проникнутые живою мыслью, глубоким знанием и деловитостью книжки по общественным вопросам крестьянской жизни, по всесторонней реформе крестьянского хозяйства и быта, о деревенской кооперации и т. д.

Работая пером своим для всей России, Семенов постоянно вел среди окрестного крестьянства всю ту местную общественную работу, какая только возможна была для него в условиях царской России без тяжкого нарушения его убеждений, близких к убеждениям Толстого.

Столько лет боровшийся в деревенской глуши, как общественный реформатор и религиозный новатор, Семенов был травим местными реакционерами—черносотенцами, властями, реакционной частью духовенства, возбуждавшими темных людей деревни против «еретика» и «чернокнижника» Семенова; эта травля кончилась тем, что дикие, темные люди убили Семенова, до последней минуты служившего народному благу.

Другим большим русским писателем, вышедшим также из крестьянской среды, был, как известно, Ломоносов. Но Ломоносов на пути своего под'ема в гору оторвался от народной среды. Юный же Семенов, сознавший в себе, под воздействием произведений Толстого, дар творчества и взявшийся за перо, возвратился в покинутую им было, для городской карьеры деревню и представил нам редкое зрелище истинно трудового писателя, руки которого ведут плуг, когда в мыслях складывается новое прекрасное произведение.

Другой даровитый сотрудник наш из крестьян — поэт Спиридон Дмитриевич Дрожжин, сорока уже лет после тяжелых скитаний достигнув, наконец, в городе значительного заработка, также бросил все и ушел в родную деревню хлебать пустые щи, но быть себе самому хозяином и складывать свои песни среди любимых им полей и лугов, лесой и речных далей.

До «Посредника» стихи Дрожжина в народную среду еще не проникали. Поэзия его много дала моей душе, крепче сроднила меня с деревней, и я старался отплатить дорогому другу, принявшись по вступлении моем в «Посредник:» печатать его стихи в моих сборниках и книгах для чтения детей-школьников, которые так любят его стихи, и в моих песенниках и в отдельных сборниках одних только его стихотворений.

Через Дрожжина пела сама душа народная. «Я для песни задушевной — пишет Дрожжин — взял лесов зеленый шопот, а у Волги в час полдневный теплых струй подслушал ропот. Взял у осени ненастье, у весны благоуханье. У народа взял я счастье и безмерное страданье». И его песни об этом счастьи — о поэзии деревни и об ее страданьях нашли такой глубокий отзвук в сердце народа. В стихах своих Дрожжин пел и об угнетении, горе и великом стремлении к свету городского пролетариата, в рядах которого он сам столько пережил. Его песня окрыляла народную душу, звала всех угнетенных вперед и вперед, из мрака к свету, в победу которого он пламенно верил. И «Посредник» разбрасывал по тысячам изб и рабочих коморок его песни, полные солнечной бодрости, которую Дрожжин черпал из земли кормилицы, полные светлой веры в грядущую зарю уничтожения народного рабства и эксплоатации, зарю братства и свободы.

Что касается до сотрудников наших рабочих от станка, как принято теперь говорить, то самым талантливым из них был давно умерший Василий Иванович Савихин (Иванов), рабочий петербургского монетного двора. Немного рассказов написал он (почти все они пошли в изданный нами том его произведений), и всего три-четыре из них были изданы нами в народном издании, но если бы он написал даже одного своего замечательного «Деда Софрона», то чрезвычайно большой вклад сделал бы он в народную литературу уже одним этим чудесным, высоко-художественным и трогательным рассказом из деревенской жизни, воспоминания о которой жили у давно оторванного от нее Савихина с необыкновенной яркостью и любовностью.

Распространенный «Посредником» в стольких изданиях «Дед Софрон» стал одной из самых любимых народных книжек, глубоко действуя на сердца читателей. Приведу хотя бы случай, когда в одной деревне сельское общество готово было совершить великую несправедливость над глубоким стариком-крестьянином и как раз тогда, когда должно было быть постановлено несправедливое решение, прискакавший на сходку защитник старика перевернул крестьянские сердца, обратил их в сторону полного сочувствия старику, прочитав на сходке Савихинского «Деда Софрона», где также говорится о горькой стариковской обиде. Это была великая победа художественного слова!

Очень хороши и две другие Савихинские книжки: «Кривая доля» и «Два соседа».

Талант Савихина, соединявшего в себе глубокую задушевность с высокохудожественным юмором, был по природе своей, по художественности своей выше Семеновского, но творчество его скоро смолкло, тогда как Семенов до смерти упорно разрабатывал рудники своего таланта.

Кроме Савихина, из наших сотрудников беллетристов из рабочих особенно отмечу очень даровитого Лазарева-Темного. Мы издали в народном издании потрясающий его рассказ «Наследство» (из трагедий городского пролетариата). Я столького ждал от него, но смерть рано оборвала расцвет этого многообещавшего таланта.

Из печатавшихся у нас поэтов из рабочей среды упомяну о Федоре Емельяновиче Поступаеве, авторе изданных нами «Песен о земле и котле», где на ряду с чрезвычайно сильными стихами его о рабочей судьбе есть несколько прекрасных песен о крестьянской доле, из которых особенно замечательна его «Песня об аржаном хлебе». Такой строжайший судья, как Л. Н. Толстой, ценил поэзию Поступаева. Как и Поступаев, так же пел свои задушевные песни и о рабочей жизни и о крестьянской судьбе очень симпатичный молодой поэт-ткач, наш литературный крестник, Александр Благов, который нашел первый приют своим стихам на страницах нашего «Маяка». Со всеми этими нашими сотрудниками из крестьянского и рабочего люда душевно крепко связан был милый, сердечный поэт, вышедший из ремесленной среды, И. А. Белоусов, много песен и переводов которого было издано в наших сборничках. С особенным стараньем собирал я песни поэтов крестьян и рабочих и старался распространять лучшие песни их души среди трудящегося народа в моих народных песенниках и сборниках, из которых самым большим было мое собрание песен трудовых поэтов «Песнь о рабочем народе», арестованное цензурой и истребленное за то, что, на ряду с песнями о силе, поэзии, величии труда, там были песни об угнетении, эксплуатации, страданиях трудящихся.

В народной и детской литературе нашей, как я уже упоминал, большое значение имела художественная сторона: рисунки на обложке книги, иллюстрации в тексте. Я говорил уже о привлечении основателями «Посредника» к работе для народных изданий таких художников, как И. Е. Репин. С благодарностью вспоминаю рисунки для «Посредника» Н. А. Касаткина и многие, многие превосходные рисунки для обложек наших народных книжек К. В. Лебедева, о которых Стасов написал когда-то восторженную статью. Много хороших иллюстраций для детских и народных книг дала нам Н. И. Живаго. Но всех больше — бесконечно много — сделала для трудового народа и его детей чрез издательство наше друг наш — художница Елизавета Меркурьевна Бем.

Кто не знает ее силуэтов и ее акварельных открыток, чудесно изображающих сценки из детской жизни, великое множество которых она выбросила на рынок, чтобы каждый бедняк мог купить за пятак такую открытку и украсить ею свою каморку.

Елизавета Меркурьевна пришла на призыв основателей «Посредника» еще в самом начале дела, с душою, полной глубокой любви к народу и особенно к его детям, которых она так чудесно изображала. Она представила нашему издательству бесплатно пользоваться всеми ее силуэтами, и таким образом множество наших грошевых книжечек для крестьянских и рабочих детей украсились прелестными картинками. Но она нарисовала и много новых рисунков для наших книжек, не отказывая никогда ни в одной нашей просьбе. Упомяну хотя бы ее рисунки к «Ивану-Дураку», к «Первому винокуру» Толстого, к «Медведям» Гаршина, к «Приемышу» Короленко, к моим «Христианочке» и «Земле кормилице».

Она не хотела брать от нас никакой платы, хотя нуждалась в заработке. Каждый из этих ее рисунков был настоящим шедевром, исполненным с горячим желаньем дать народу самое лучшее из-под своей кисти.

Когда я задумал серию своих учебных книг для лубочного рынка, чтобы дети народа могли нести с рынка не бездарные лубочные буквари и самоучители, она откликнулась на это самым горячим образом и нарисовала на обложки всех этих моих книг чудесные акварели из жизни крестьянской детворы, из мира животных, времен года, полевых работ. Не мудрено, что детское сердце радовалось этим книгам и тянулись к ним. И однажды ее рисунок на обложке моего «Красного Солнышка» одержал большую победу в голодный 1891 год: в гибнувшей от голода семье крестьянской вдовы укрепилась мысль, что крестьян, принимающих помощь, опять повернут в крепостное состояние, и они упорно отказывались от всякой помощи. Никакие доводы не могли убедить угрюмого старшего мальчугана, главного подстрекателя к отказу. Ища, как бы смягчить его, я привез ему книжек. Сначала он отказывался от них, но когда он увидел прелестный рисунок Бем на «Красном солнышке», губы его дрогнули от улыбки, внезапно осветившей его изможденное лицо. Лед растопился. Помощь была принята, и остатки семьи, благодаря Бемовской акварели, были спасены от голодной смерти. Вспоминая это, я вспоминаю все замечательные рисунки Бем голодающих матерей и детей к разным нашим книгам и плакатам о голодающих, которыми она неотразимо била в сердца.

Так же, как людей, любила она животных и потому дала на обложку нашего «Друга животных» удивительную акварель из мира немых безответных друзей и слуг наших.

В коротких словах не перескажешь обо всем великом вкладе Е. М. Бем в работу «Посредника». Когда будет написана история культурной работы в России, имя Елизаветы Бем должно занять там должное место. Это был искренний друг трудового народа и его детей, — да и всех вообще детей на свете. И ее работа должна остаться в народной памяти.

Работа наших сотрудников писателей-художников совершалась у всех на виду, оценивалась читателями и критикой. Но совершенно невидимо ни для кого совершалась работа одного из самых замечательных деятелей «Посредника» — дорогого, незабвенного друга нашего — Александры Ивановны Борисовой.

Она была работницей печатного дела с юных дней, рано начав зарабатывать трудовой хлеб корректорской работой, и на ней специализировалась. С самых ранних пор все, у кого она работала, высоко ценили и уважали эту маленькую, скромную труженицу, относившуюся к делу всегда с необыкновенною добросовестностью и вдумчивостью. До появления в типографском мире таких корректоров, как А. И. Борисова, народные книжки выходили в небрежном виде: сами по себе, порою, малограмотно написанные, они выходили еще с типографскими опечатками, и ошибками. Одно появление таких корректоров, как она, уже внесло реформу в народноиздательское дело. Сделавшись в Сытинской типографии корректоршей наших изданий и став, под влиянием их, близким нам по духу другом, Александра Ивановна потом, к нашему счастью, отдалась исключительно работе для нашего дела.

Выполняя скромную обязанность корректорши, Александра Ивановна делала для нашего издательства работу огромной цены. Через ее руки прошли корректуры нескольких тысяч названий наших изданий. Ничто не ускользало от ее опытного, острого, любовного взора: пропущенные нами промахи авторов, наши собственные редакторские промахи, сшибки, недосмотры, — все досматривалось, подчеркивалось ею и или ею же исправлялось, или, чаще всего, возвращалось нам для наших исправлений. Все время у нас с нею шли совещания, обсуждения того, что подлежало новому исправлению, пояснению, дополнению. Таким образом, Александра Ивановна была не корректоршей лишь, а своего рода соредактором, инспектором для самих нас, редакторов дела. К ее критическим замечаниям мы всегда очень прислушивались. Она была строгий судья, и мнение ее нами высоко ценилось.

Говоря о работе А. И., нельзя не упомянуть об огромной ее работе над корректурами выпускавшихся нами произведений Л. Н. Толстого. Через ее руки прошло около 200, я думаю, малых и больших произведений Льва Ник. и многие повторялись по нескольку раз. Нечего и говорить, что над корректурой книг Льва Николаевича Александра Ивановна работала с особенным сосредоточением и любовью. Меж произведениями Льва Николаевича были впервые появлявшиеся очень большие его работы, требовавшие, особенно при сложных его исправлениях, величайшего корректурного труда: укажу хотя бы на его «Круг Чтения», огромное «Исследование Евангелия» с греческими текстами и т. п.

Я не могу здесь дать сколько-нибудь полное понятие об облике А. И. Борисовой. Скажу только, что если бы ее знал Диккенс, то под пером его, автора «Маленькой Доррит», образ Александры Ивановны наверно превратился бы в один из трогательных его женских образов. Это было маленькое, болезненное, горбатенькое создание с едва, казалось, трепетавшим огоньком физической жизни и с необыкновенно глубокой и прекрасной душевной жизнью, горевшей в ней таким ярким и сильным огнем. Все, кто знал Александру Ив., глубоко любили и уважали ее. Все шли к ней со своими горестями и находили поддержку у этой удивительно душевно ко всем относившейся женщины. Сам я бесконечно обязан ее дружбе и сердечной поддержке в тяжелые минуты жизни, в минуты тяжелых сомнений и душевной слабости.

Это была настоящая героиня труда. Она глубоко любила наше дело и жила всеми заботами, трудностями, горестями и радостями «Посредника». Она часто болела, но никогда не жаловалась и почти никогда не прерывала работу, несмотря на все наши просьбы и убеждения. Беспредельно преданная нашему делу, она недолго пережила его остановку. Прекратился выход наших книг и журналов, прекратилась ее работа, прекратилась и ее жизнь.

Вспоминая о нашей милой корректорше, вспоминаю с бесконечной любовью об всех дорогих работниках печатного дела, участвовавших в печатаньи наших книг: о наших товарищах наборщиках, метранпажах, типографских корректорах, печатниках, машинистах, — обо всех этих, так же как и А. И. Борисова, невидимых героях труда, благодаря которым появлялись в свет книжки, которыми питалась народная душа, народная мысль, миллионы народных читателей.

На ряду с этими тружениками, с бесконечной благодарностью вспоминаю обо всех распространителях наших изданий и, прежде всего, об А. П. Алексееве и М. Н. Крещенской, столько сделавших для распространения наших книг.

В начале 900 годов, когда наше издательство стало на свои собственные ноги и стало расширять свою деятельность основанием новых и новых отделов, нужна была новая организация дела, создание собственного механизма распространения, упорная борьба за самостоятельное материальное существование при наших крайне небольших средствах, с которыми надо было страшно исхитряться, чтобы вести большое дело, одно из самых больших издательских дел в России. Но в нашем деле было всегда как-то так, что в нужную минуту находился самый необходимый для него человек. Таким человеком в тот момент явился, полный горячего идейного сочувствия к нашему делу, скромный конторщик транспортной конторы, наш единомышленник, Александр Петрович Алексеев, который явился тогда, когда у нас совсем еще не было налажено распространение, и взявшись горячо за него, принял постепенно ни себя заведывание всей материальной стороной дела. Почти 20 лет вел он борьбу за существование и развитие издательства, — борьбу, требовавшую от него постоянно огромного напряжения мысли, нервов, сил в вечных исканиях как обернуться и действовать дальше и дальше, шире и шире. Всю кровь души своей он отдавал делу. Его вечно напряженные нервы с'едали вечные лихорадочные заботы. Зато, во многом благодаря его энергии, наладилось широкое снабжение России нашими книгами, и в результате усилий его и его товарищей по работе получилась та удивительная вещь, что мы со своим скромнейшим торговым аппаратом стали распространять ежегодно наших книг не меньше, чем распространялось их в предыдущие годы Сытинским аппаратом, а в иные года и значительно больше.

А. П. Алексеев был необыкновенно предан «Посреднику», который распространял дорогие ему идеи.

В последние месяцы издательской нашей деятельности в 1917 году он со страстной энергией работал со мною над массовым дешевым изданием всех тех книжек Толстого, которые не могли появляться при царском правительстве и которыми мы стремились наполнить теперь Россию, чтобы пробудить, всколыхнуть, озарить, поднять народное сознание, увлекая народ на пути новой жизни, всемирного братства, истинной свободы, религиозной реформации.

Когда наша издательская деятельность остановилась, это было тяжким ударом для А. П. Алексеева и, вместе с наставшими голодными днями для всей его семьи, страшно подорвало его силы. Песня жизни его была спета. И когда в 1920 году на него обрушился сыпняк, сердце Александра Петровича не выдержало.

В зале Вегетарианского общества в Москве рядом с портретом Л. Н. Толстого висит портрет А. П. Алексеева, который был одним из убежденнейших вегетарианцев и который отдал столько же любви и заботы развитию вегетарианского движения в России, как и делу «Посредника».

Правой рукой А. П. Алексеева в распространении наших изданий была Марья Николаевна Крещенская, которая все усилия свои прилагала к тому, чтобы как можно деятельнее, скорее разбрасывать книжки «Посредника» по России. Рассылка книг никогда не была для нее механическим делом, но дорогой ей разброской идейных семян, идейных искр в духовную атмосферу народа. Радостно было всегда смотреть на то, как кипела работа под ее руками. Всех работавших вокруг нее она заражала своей рабочестью, своей одушевленностью в работе. Слабая здоровьем, она была всегда полна душевной энергии, первой являясь на работу, последней уходя, постоянно перерабатывая свое рабочее время, несмотря на все наши увещания. Как и А. И. Борисова, Марья Николаевна была всегда очень строга к себе и на все благодарности всегда неизменно сурово отвечала, что она только исполняет свои обязанности.

В дни приостановки издательской деятельности «Посредника» она осталась единственной помощницей А. П. Алексеева, тяжко страдая душою за остановку дела. После смерти Алексеева, в годы моего от'езда на время в Полтаву, Марья Н. ни на час не покинула своего дорогого «Посредника». Как верный страж, стерегла, оберегала она его, голодая и холодая, среди стольких трудных переживаний, все время продолжая стоять на своем посту, охраняя огонек «Посредника», сохраняя и распространяя остатки его изданий и неизменно глубоко веря, что придет день — и «Посредник» возродится.

...Передо мною толпятся образы стольких наших товарищей сотрудников, живых и умерших, благодаря которым осуществлялись наши стремления: образы замечательных искателей истины (глубокий философ — автор «Духа и материи» Ф. А. Страхов; наш сотрудник — священник, отрекшийся от священства во имя истинного христианства — Аполлов), искателей новых путей жизни (автор «Ручного земледелия» — глубокий мыслитель Е. И. Попов; автор «В Америку с духоборами!» — вечный искатель и творец жизни Суллержицкий; автор «Кому служить» — замечательный мирный религиозный анархист часовщик Архангельский и др.), авторов биографий светочей человечества и вообще исторических книг для народа (автор «Савонароллы», «Сковороды» и «Два года с Толстым» — Н. Н. Гусев; автор «Религиозных отщепенцев» А. С. Пругавин; автор «Очерков инквизиции» В. М. Величкина-Бонч-Бруевич; образы соединителей людей международным языком (А. Н. Шарапова; проф. Н. А. Кабанов), искателей — провозвестников нового воспитания, сотрудничавших в «Свободном Воспитании» (апостолы свободного воспитания К. Н. Вентцель и М. М. Клечковский; вождь нынешнего коммунистического воспитания Н. К. Крупская; пламенная работница народного просвещения О. В. Берви; создатели замечательного сеттлементского движения для детей городского пролетариата: Шацкий, Зеленко, Фортунатова, Шлегер), образы преданных работниц нашей детской книги (создательницы стольких книг для детского чтения и трудового воспитания Л. и Ж. Караваевы, А. И. Ульянова, Е. Е. Короткова и др.), популяризаторов научных знаний для народа и его детей (С. А. Порецкий, Н. А. Рубакин, Е. И. Чижов), популяризаторов географии (литвин Родзевич, стремившийся своими книжками вести русский народ в душевное общение с литовцами и поляками; автор «Норвегии» С. Н. Шиль и др.), пропагандистов сельскохозяйственного под'ема русского народа (проф. Н. А. Костычев, А. А. Зубрилин), пропагандистов кооперации (одушевленный строитель земельных общин И. А. Беневский, А. Кулыжный), популяризаторов гигиенических знаний среди народа (доктор В. В. Рахманов; убитый по приказу властей черною сотней доктор А. Л. Караваев), борцов с народным алкоголизмом (доктора Сажин, Нахимов) и т. д. и т. д. И так больно, что недостаток места не дает мне возможности сказать хотя бегло об их личности и работе для нас.

С глубокой любовью вспоминаю о тысячах друзей «Посредника» в России и в других странах, — о таких зарубежных друзьях, как покойные доктор Душан Маковицкий и сотрудник наш Христо Досев, основавших с друзьями словацкий и болгарский «Посредники», — обо всех друзьях, деятельно распространявших наши издания, порою с опасностью для себя; о народных учителях, снабжавших книжками «Посредника» детей и взрослых и то время, когда они не допускались в школы учебным начальством (даже «Сказка о рыбаке и рыбке» в нашем издании не была допущена) и инспектора отнимали их из школ, и учителя, случалось, прогонялись со службы за распространение «толстовских» книжек, — о друзьях крестьянах, распространявших наши издания, когда урядники конфисковали наши книги на сельских базарах, — о всех друзьях, поддерживавших нас, работников «Посредника», своей любовью, словом и делом.

А поддержка порою была так нужна нам. Из издательства нашего на пространстве тридцати лет исходили все новые и новые отрасли, но всегда главной задачей нашей оставалась книга для той огромной слабограмотной народной массы, которую власти старались всегда держать на положении темного человеческого стада, охраняя его, насколько только могли, от всякой живой мысли и знания. Поэтому на наше издательство сыпалось столько цензурных запретов, как ни на кого другого. Достаточно сказать, например, что в нашей книжке о гончаре самоучке было однажды выкинуто место о том, что гончару нужно было заплатить подати, так как цензор заподозрил, не намекает ли «Посредник» на чрезмерное обременение народа податями; что в книжке о том, как живут финляндцы, были выкинуты строки о финском сейме, чтобы русские народные читатели не узнали, что в каком-то углу российской империи существует некоторое подобие парламента, — что в нашей азбуке была урезана Нагорная проповедь и т. д. и т. д., — словом сотни всевозможных урезок, калечивших текст. А сколько книжек наших погибло под цензурным ножем, совсем не увидав света, — лучших наших книжек!

До чего доходили эти запрещения, видно уже из того, что в самый разгар крестьянского переселения в Сибирь, когда крестьяне двигались наобум, не имея никаких необходимых сведений и, буквально, порою, гибли от этого, нам, в угоду властным помещикам, не желавшим упускать дешевые крестьянские руки, была запрещена составленная по нашему заказу книга Я. В. Абрамова с необходимыми для крестьян данными, почерпнутыми, главным образом, из сообщений чиновников по переселенческим делам.

Сколько лет мучила нас цензура калеченьем книг, с какою болью переживалось нами каждое убийство книжки! У Некрасова старик типографский рассыльный рассказывает, как Пушкин бросал с яростью корректуры с красными цензурными помарками, крича: «Да ведь это кровь моя проливается!» Но сколько же крови этой перепортилось у меня за 30 лет работы моей в «Посреднике»! Порою меня охватывало такое желанье уйти от этой отравлявшей жизнь глухой борьбы с цензурным насильничеством, оставить дело, где на каждом шагу нашу работу калечили инквизиторы мысли и слова! И так велико было в такие моменты значение дружеской поддержки! И, сдавив в сердце боль и возмущение, я продолжал свою работу, готовя с товарищами на место погубленных книжек новые.

На симпатиях к «Посреднику» сходились одинаково дорогие нам полуграмотный, порою, народный наш читатель и большой русский писатель. Одним из таких друзей «Посредника», какими были в 80-х годах Гаршин, Эртель, Лесков, Барыкова, был в 90-х годах Антон Павлович Чехов. Чехов хотел предоставить нам для народных изданий все из своих сочинений, что только мы пожелали бы издать. Он присылал нам, порою, материал для изданий, предлагал редактировать переводы для наших книг. Он следил с любовью за нашими изданиями. С тех пор как он работал у себя в Мелихове среди крестьян, он постоянно распространял мой сельский календарь, выписывая его потом даже в Крым и рекомендуя деревенским друзьям. В тот день, когда я в последний раз видел Чехова перед его от'ездом в Шварцвальд, куда он ехал умирать, он был очень слаб, и ему даже трудно было говорить. Когда я ему сказал, что принес ему наши новые издания и что я передам их потом его жене, глаза его заблестели, и он потребовал, чтобы я сейчас же непременно принес ему наши книжечки. Я принес и положил их перед ним, и он любовно погладил их, прежде чем заглянуть в них своим истомленным взором. И тут я как-то особенно почувствовал его симпатии к нашему делу...

Больше мы с ним не видались. А через недолгое время я провожал его гроб на московское кладбище, и передо мной вставало его ласковое лицо в последнее наше свидание и слабая рука, ласково гладящая книжки «Посредника».
—————
Кончаю эти отрывочные заметки. Душа так болит о том, что пока дело наше било ключем, я не сделал и одной сотой того, что нужно и можно было бы сделать, — не использовал стольких возможностей, которые давало сочувствие и сотрудничество стольких даровитых работников.

Душа так бесконечно тоскует, порою, о том, что наше издательство не делает больше своего дела в прежнем об'еме, но я глубоко верю, что дело «Посредника» рано или поздно возродится, в той или иной форме. — И, кто знает, может-быть, возникнет всемирный «Посредник», который соединит в работе товарищей-сотрудников, рассеянных по всему снегу. Может-быть, возрождение «Посредника» последует в связи с близящимся столетием Толстого.....

Может-быть, нам, оставшимся в живых членам нашего редакционного кружка, еще выпадет счастье принять участие в этой работе. Если же нет, то мы все же будем глубоко счастливы, если наши достижения, наш опыт, наши ошибки послужат положительным и отрицательным материалом для тех, кто поведет работу дальше, вперед, глубже и выше. Будущие работники возрожденного «Посредника»! От всего братского нашего сердца примите пожелания успеха в вашем труде, наши горячие пожелания сделать для общего дорогого дела бесконечно больше и лучше, чем мы сумели и смогли для него сделать.
————


следующая страница >>