Хроники Заводной Птицы Харуки Мураками - pismo.netnado.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Хроники Заводной Птицы Харуки Мураками - страница №1/69


Хроники Заводной Птицы

Харуки Мураками




  • Книга первая.

    • 1. Заводная Птица во вторник

    • 2. Полнолуние и затмение солнца

    • 3. Шляпа Мальты Кано

    • 4. Высокие башни и глубокие колодцы

    • 5. Страсть к лимонным карамелькам

    • 6. Кумико Окада и Нобору Ватая

    • 7. Счастливая химчистка

    • 8. Длинная история Криты Кано

    • 9. Острая потребность в электричестве и подземные водостоки

    • 10. Легкая рука

    • 11. Лейтенант Мамия

    • 12. Долгий рассказ лейтенанта Мамия

    • 13. Долгий рассказ лейтенанта Мамия

  • Книга вторая.

    • 1. Максимально конкретный факт

    • 2. Глава, в которой совсем нет хороших новостей

    • 3. Слово берет Нобору Ватая

    • 4. Необретенная благодать

    • 5. Как выглядят далекие города

    • 6. Дело о наследстве

    • 7. Воспоминания и разговоры о беременности

    • 8. Истоки желания

    • 9. Колодец и звезды

    • 10. Мэй Касахара о смерти и эволюции

    • 11. Муки голода

    • 12. Что я обнаружил, когда брился

    • 13. Продолжение истории Криты Кано

    • 14. Новое «я» Криты Кано

    • 15. Подходящее имя

    • 16. Единственная неприятность в доме Мэй Касахары

    • 17. Самое простое дело

    • 18. Весточка с Крита

  • Книга третья.

    • 1. Рассуждения Мэй Касахары

    • 2. Тайна дома с повешенными

    • 3. Заводная Птица зимой

    • 4. Пробуждение от спячки

    • 5. Что было ночью

    • 6. Я покупаю новую обувь

    • 7. Напряги извилины – и догадаешься

    • 8. Мускатный Орех и Корица

    • 9. В колодце

    • 10. Операция «Зоопарк»

    • 11. А теперь следующий вопрос

    • 12. Эта лопата настоящая или нет?

    • 13. Тайна исцеления госпожи М.

    • 14. Коротышка заждался

    • 15. Корица и его удивительный язык жестов

    • 16. Может статься, что дороги дальше нет

    • 17. Тяготы и невзгоды бренной жизни

    • 18. «Примерочная»

    • 19. Глупая дочь жабообразных родителей

    • 20. Подземный лабиринт

    • 21. История Мускатного Ореха

    • 22. Тайна дома с повешенными. Часть 2

    • 23. Медузы со всего света

    • 24. Как считали овец

    • 25. С желтого на красный

    • 26. Вредоносная личность

    • 27. Треугольные уши

    • 28. Хроники Заводной Птицы № 8

    • 29. Корица: недостающие звенья

    • 30. Разве можно доверять такому дому?

    • 31. Опустевший дом

    • 32. Хвост Мальты Кано

    • 33. Исчезнувшая бита

    • 34. Оставь фантазии другим (Продолжение рассказа о Борисе Живодере)

    • 35. Опасное место

    • 36. «Дружба прежних дней»

    • 37. Всего-навсего настоящий нож

    • 38. Рассказ об утиной братии

    • 39. Два вида новостей

    • 40. Хроники Заводной Птицы № 17

    • 41. До свидания



  • Сноски

Харуки Мураками
Хроники Заводной Птицы

Книга первая.
Сорока-воровка.
Июнь-июль 1984 г.

1. Заводная Птица во вторник

Шесть пальцев и четыре груди


   Когда зазвонил телефон, я варил на кухне спагетти, насвистывая увертюру из «Сороки-воровки» Россини, которую передавали по радио. Идеальная музыка для спагетти.
   Я подумал, не послать ли звонок к черту: спагетти почти сварились, и Клаудио Аббадо подводил Лондонский симфонический оркестр к музыкальному апогею. Впрочем, пришлось сдаться: кто-нибудь из приятелей мог предлагать работу. Я убавил огонь на плите, зашел в гостиную и снял трубку.
   – Удели мне десять минут, – сказала трубка женским голосом.
   На голоса у меня память неплохая, но этот был незнаком.
   – Извините? Кого вам нужно? – вежливо осведомился я.
   – Тебя, конечно. Дай мне десять минут, и мы сможем понять друг друга. – Голос звучал низко, мягко – и в то же время тускло.
   – Понять друг друга?
   – Я имею в виду чувства.
   Я заглянул на кухню. Спагетти кипели вовсю – из кастрюли валил пар. Аббадо продолжал командовать «Сорокой-воровкой».
   – Извините, но я как раз готовлю спагетти. Не могли бы вы перезвонить позже?
   – Спагетти?! – изумленно проговорила женщина. – Ты в пол-одиннадцатого утра варишь спагетти?
   – Ну, тебя это не касается. – Я слегка обозлился и перешел на «ты». – Когда хочу – тогда и завтракаю.
   – Пожалуй, верно. Хорошо, перезвоню, – сказала она. Прозвучало невыразительно и сухо. Удивительно, как легкая смена настроения влияет на оттенки человеческого голоса.
   – Минуточку, – сказал я, не дав ей положить трубку. – Если ты что-нибудь продаешь, то сюда звонить бесполезно. Я сижу без работы, и мне не до покупок.
   – Не беспокойся. Я знаю.
   – Знаешь? Что ты знаешь?
   – Что ты без работы. Мне это известно. Беги скорее, доваривай свои драгоценные спагетти.
   – Послушай! Ты вообще… – Связь оборвалась на полуслове – как-то слишком резко.
   Я обалдело смотрел на зажатую в руке трубку, пока не вспомнил про спагетти. Вернувшись на кухню, выключил газ и вывалил содержимое кастрюли в дуршлаг. Из-за этого звонка спагетти немного разварились, но это не смертельно. Я стал есть – и думать.
   Понять друг друга? – повторял я, поглощая спагетти. Понять чувства друг друга за десять минут? О чем она? Может, просто кто-то решил пошутить? Или какой-нибудь новый трюк торговых агентов? В любом случае это не ко мне.
   Вернувшись в гостиную, я устроился на диване с библиотечной книжкой, время от времени поглядывая на телефон. Что мы должны были понять друг о друге за десять минут? Что вообще два человека могут узнать друг о друге за десять минут? Подумать только: женщина, похоже, была чертовски уверена в этих десяти минутах – ведь это первым слетело у нее с языка. Будто девять минут – слишком мало, а одиннадцать – уже чересчур. Какая точность! Похоже на спагетти.
   Читать расхотелось, и я решил погладить рубашки. Я всегда этим занимаюсь, когда в голове каша. Старая привычка. Операцию эту я строго разбиваю на двенадцать этапов – начинаю с внутренней стороны воротничка (№ 1) и заканчиваю манжетой на левом рукаве (№ 12). Порядок всегда один и тот же, и за глажкой я веду отсчет операций. Иначе толку не будет.
   Выгладив три штуки, я проверил, не осталось ли складок, и развесил рубашки. Едва я выключил утюг и убрал его в шкаф вместе с гладильной доской, в голове прояснилось.
   Только я зашел на кухню выпить воды, как опять зазвонил телефон. Чуть помедлив, я все-таки решил поднять трубку. Если это та же самая женщина, скажу, что глажу, и на этом конец.
   Но это была Кумико. Часы показывали полдвенадцатого.
   – Как дела? – спросила она.
   – Прекрасно.
   – Чем занимаешься?
   – Вот гладить закончил.
   – Что-нибудь не так? – В ее голосе слышалось чуть заметное напряжение: она знала, в каком состоянии я обычно принимаюсь гладить.
   – Да нет. Просто выгладил несколько рубашек. – Я уселся на стул и переложил трубку в другую руку. – Чего звонишь?
   – Ты стихи умеешь писать?
   – Стихи? – удивился я и подумал: стихи? Какие еще стихи?
   – У меня знакомая в одном журнале… Это журнал для девушек. Им нужен человек – отбирать и править стихи, которые присылают в редакцию читательницы. Еще он должен каждый месяц писать короткое стихотворение на титул. За такую ерунду неплохо платят. И занят, конечно, не весь день. Могут подбрасывать еще что-нибудь на редактуру, если…
   – Ерунда? – перебил ее я. – Погоди-ка. Мне нужно что-нибудь юридическое. С чего ты взяла, что я умею править стихи?
   – Я думала, ты что-то писал, когда учился в школе.
   – Писал, конечно. В стенгазету – какой класс выиграл в футбол или как физик свалился с лестницы и попал в больницу. В общем, всякую фигню. Но не стихи. Я не умею писать стихи.
   – Но я ведь не о настоящих стихах говорю. Какие-нибудь бредни для школьниц. Никто не требует, чтоб они вошли в литературу. Ты их сможешь сочинять с закрытыми глазами. Понятно?
   – Послушай! Я просто не умею писать стихи – ни с открытыми глазами, ни с закрытыми. Никогда этим не занимался и не собираюсь, – отрезал я.
   – Ладно, – вздохнула жена. – Но ведь по юридической части работу найти трудно.
   – Знаю. Потому я и раскинул щупальца во все стороны. Скоро кто-нибудь должен ответить. Если не получится, снова буду соображать.
   – Ну, как знаешь. Кстати, какой сегодня день?
   Я задумался.
   – Вторник?
   – Тогда, может, сходишь в банк – заплатишь за газ и телефон?
   – Схожу. Все равно идти надо. Собирался купить что-нибудь к ужину.
   – Что хочешь готовить?
   – Еще не знаю. В магазине что-нибудь придумаю.
   – Ты подумай хорошенько, – сказала она серьезно. – Нечего так уж торопиться с работой.
   Таких слов я никак не ожидал.
   – Это почему? – Что сегодня за день такой? Все женщины мира взялись удивлять меня по телефону? – Страховка по безработице рано или поздно кончится. Не могу же я всю жизнь сидеть без дела.
   – Правильно, но мне же повысили зарплату плюс разные подработки, сбережения… Вполне проживем, если не будем транжирить. Тебе надоело сидеть дома и заниматься хозяйством? Тебе не нравится?
   – Не знаю, – честно ответил я. Я на самом деле не знал.
   – Тогда сядь и как следует подумай, – сказала жена. – Кстати, кот вернулся?
   Кот. Я совсем забыл про кота.
   – Нет. Пока.
   – Может, поищешь? Его уже неделю как нет.
   Я уклончиво промычал и снова переложил трубку в другую руку.
   – Почти наверняка шляется где-нибудь у пустого дома в конце дорожки. Там, где во дворе птица стоит. Я его там несколько раз видела.
   – На дорожке? Когда это ты туда ходила? Раньше ты не говорила…
   – Ой-ой! Надо бежать. Много работы. Не забудь про кота.
   Раздались короткие гудки. Я снова посмотрел на трубку и положил ее на рычаг.
   Интересно, зачем Кумико туда понесло? Наш дом от дорожки отгораживала стена из бетонных блоков. Лазить через нее не было никакого смысла.
   Я сходил на кухню за водой, вышел на веранду – посмотреть, осталась ли в кошачьей миске еда. Кучка сардин лежала нетронутой с прошлого вечера. Кот не приходил. Я стоял на веранде и глядел на наш маленький сад в лучах раннего лета. Садик не из тех, что успокаивают душу. Солнце задерживалось там совсем ненадолго, поэтому земля всегда была черной и влажной. Из растений в углу водились лишь два-три кустика блеклых гортензий, а я не очень люблю эти цветы. По соседству торчало несколько деревьев, и оттуда раздавался механический крик какой-то птицы, напоминавший скрежет заводимой пружины. Бог знает, что это была за птица и как она выглядела, но Кумико прозвала ее Заводной Птицей. Каждый день Заводная Птица прилетала сюда и заводила пружину нашего тихого мирка.
   Нужно было идти искать кота. Я всегда любил этих животных – и нашего кота тоже. Но коты живут своей, кошачьей жизнью и притом весьма неглупы. Если кот пропал, значит, решил куда-то наведаться. Устанет, есть захочет и вернется домой. И все же надо пойти поискать его, чтобы Кумико была довольна. Все равно заняться больше нечем.
 
* * *

 
   В начале апреля я ушел из юридической фирмы, где проработал довольно долго. Без особых причин – просто взял и ушел. Нельзя сказать, что работа мне не нравилась. Так, ничего особенного, но платили хорошо, и коллектив нормальный.
   По правде сказать, в конторе я исполнял роль профессионального мальчика на побегушках. Получалось, по-моему, здорово. Надо сказать, у меня настоящий талант для выполнения практических обязанностей. Я схватываю все на лету, действую энергично, никогда не жалуюсь. Кроме того, я – реалист. Вот почему, когда я объявил, что хочу уйти, старший компаньон (это было адвокатское бюро типа «Отец и Сын», и он им управлял) даже предложил мне небольшую прибавку к жалованью.
   Но я все-таки уволился – и не потому, что у меня были какие-то особые надежды или планы. Меньше всего мне хотелось, к примеру, снова запереться дома и готовиться к экзамену в коллегию адвокатов. Но оставаться в конторе и продолжать заниматься тем, чем занимался, я тоже не хотел. Если увольняться, то сейчас, решил я. Останься я на месте, это было бы на всю жизнь. В конце концов, мне уже тридцать.
   За ужином я сказал Кумико, что собираюсь уйти с работы.
   – Ясно, – только и ответила она и на какое-то время замолчала, хотя ясно совсем ничего не было.
   Я тоже помалкивал, пока Кумико не добавила:
   – Если ты решил уволиться, значит, так и надо. Это твоя жизнь, и можешь поступать так, как тебе хочется. – Сказав это, она стала выбирать палочками кости из рыбы и складывать их на край тарелки.
   Жена прилично зарабатывала в журнале о здоровом питании, где была редактором. Кроме того, друзья из других журналов время от времени подбрасывали ей заказы по оформлению – тоже совсем не лишний доход. (В колледже она занималась дизайном и мечтала стать свободным художником-иллюстратором.) Вдобавок, уйди я из фирмы, у меня тоже какое-то время оставались бы деньги из страховки по безработице. То есть, даже если бы я сидел дома на хозяйстве, нам все равно хватило бы на еду, химчистку и другие траты, и наша жизнь мало бы изменилась.
   Так я бросил работу.
 
* * *

 
   Я загружал в холодильник купленные продукты, когда раздался звонок. На этот раз аппарат трезвонил нетерпеливо и раздраженно. Я как раз открывал пластиковую упаковку тофу [1]. Положил ее на стол, зашел в гостиную и снял трубку.
   – Ну как? Доел спагетти? – сказала женщина.
   – Доел. Но сейчас мне надо идти искать кота.
   – Десять минут подождет, я уверена. Это не спагетти варить.
   Я почему-то не мог прервать разговор – что-то в голосе женщины меня притягивало.
   – Ну, хорошо. Но только десять минут.
   – Теперь мы сможем понять друг друга, – тихо произнесла она. Я почувствовал, как она удобнее устроилась на стуле и положила ногу на ногу.
   – Интересно, – сказал я, – почему именно десять минут?
   – Десять минут… это может оказаться дольше, чем ты думаешь.
   – Ты уверена, что мы знакомы?
   – Конечно. Мы много раз встречались.
   – Когда? Где?
   – Неважно. Если в это углубляться, десяти минут не хватит. Важно время, в котором мы сейчас. Настоящее. Ты не согласен?
   – Может, и так. Но я хотел бы убедиться, что ты меня знаешь.
   – Какие доказательства тебе нужны?
   – Например, сколько мне лет?
   – Тридцать, – сразу отозвалась она. – Тридцать лет и два месяца. Хватит?
   Поразительно – она действительно меня знает, но я совершенно не помню ее голоса.
   – Теперь твоя очередь, – произнесла она вкрадчиво. – Попробуй вообразить меня. По голосу. Представь, какая я. Сколько мне лет. Где я сейчас. Как одета. Ну, давай?
   – Понятия не имею.
   – Давай же. Напрягись.
   Я взглянул на часы. Прошла только минута и пять секунд.
   – Абсолютно не представляю, – снова сказал я.
   – Давай, я тебе помогу. Я – в постели. Только что из душа, и на мне ничего нет.
   Блеск! Секс по телефону.
   – Или ты предпочитаешь, чтобы я что-нибудь надела? Кружева? Или чулки? На тебя это подействует?
   – Да какая мне разница? Делай что хочешь. Можешь надеть что-нибудь, а хочешь – валяй голышом. Извини, но такие телефонные игры меня не интересуют. У меня масса дел и…
   – Десять минут. Ты же не умрешь, если потратишь на меня десять минут? Только ответь на мой вопрос: ты хочешь, чтобы я была голая, или мне что-нибудь надеть? У меня много разных вещей. Черное кружевное белье…
   – Давай голышом. Согласен. – Прошло четыре минуты.
   – Волосы у меня на лобке еще мокрые, – продолжала она. – Я еще не обсохла как следует. О-о! Как у меня там влажно! Тепло и очень влажно. Волоски такие мягкие. Черные и изумительно мягкие. Хочешь погладить?
   – Послушай, ты, конечно, извини, но…
   – И ниже. Еще ниже. Там тоже тепло – совсем как подогретый крем. Очень тепло. М-м-м. В какой я сейчас позе, как ты думаешь? Правое колено приподнято, левая нога в сторону. Как стрелки часов, когда показывают десять ноль пять.
   По ее голосу я понимал, что она не притворятся. Она действительно раскинула ноги на 10.05; ее влагалище было мягким и сочным.
   – Потрогай губки. М-е-едленно. А теперь раскрой их. Вот так. М-е-едленно, м-е-едлен-н-но. Пусть твои пальцы ласкают их. Вот так! О-о-очень медленно. А теперь коснись другой рукой моей левой груди. Поиграй с ней. Поласкай. Веди руку выше. Сожми легонько сосок. Еще раз. Еще. И еще. Я сейчас кончу.
   Ни слова не говоря, я положил трубку. Вытянувшись на диване, уставился на часы и глубоко вздохнул. Разговор занял минут пять-шесть.
   Через десять минут телефон зазвонил снова, но я не притронулся к трубке. Прозвонив пятнадцать раз, аппарат смолк, и в комнате наступила глубокая, холодная тишина.
 
* * *

 
   Без чего-то два я перелез через стену в нашем дворе и оказался на дорожке. Мы так называли ее, хотя это не была дорожка в прямом смысле. Наверное, нет слова, которым можно обозначить, что это такое. К дорогам оно точно не имеет отношения: у дороги есть начало и конец, она приведет вас куда надо, если вы по ней пойдете. А у нашей дорожки не было ни начала, ни конца, ни входа, ни выхода. С обеих сторон она заканчивалась тупиками. Но даже тупиком ее нельзя было назвать: у тупика имеется хотя бы вход. Соседи для удобства называли ее просто дорожкой. Длиною метров в триста, она разделяла задние дворы стоявших вдоль нее домов. Шириной около метра, а в нескольких местах вообще завалена хламом и перегорожена заборами.
   Мой дядя, почти задаром сдавший нам этот дом, рассказывал, что когда-то дорожка имела два конца и служила переулком, соединявшим улицы. Но в годы экономического бума на свободных участках выросли новые дома и стиснули этот проход так, что он превратился в неширокую дорожку. Людям не нравилось, что посторонние ходят прямо у них под окнами или на заднем дворе, поэтому один конец скоро заблокировали или, скорее, перегородили скромным заборчиком. А через какое-то время некий житель решил расширить свой сад и наглухо запечатал этот конец стеной из блоков. Как будто в ответ, на другом конце вырос барьер из колючей проволоки, через который не могли пробраться даже собаки. Соседи не жаловались – уже никто не пользовался этим проходом, и они радовались, что появилась дополнительная защита от злоумышленников. В конце концов, проходом, напоминавшим заброшенный канал, перестали пользоваться, и он превратился в ничейную полосу между двумя рядами домов. В разросшихся сорняках свою клейкую паутину развесили пауки.
   И что это вдруг жена туда зачастила? Я сам наведывался на эту дорожку от силы раза два, да и Кумико пауков боялась. Но какого черта? Если она сказала, что надо поискать кота на дорожке, значит, надо идти. В любом случае гораздо лучше прогуляться, чем сидеть дома и ждать, когда зазвонит телефон.
   Яркое солнце первых дней лета испещрило дорожку темными пятнами теней от распростертых над головой ветвей, замерших в полном безветрии. Казалось, теням суждено навеки впечататься в дорожку. Сюда не проникал ни один звук. Чудилось, что я слышу, как под лучами солнца дышат травинки. По небу дрейфовала кучка мелких облаков. Их четкие и аккуратные контуры напоминали облака со средневековых гравюр. Мир вокруг воспринимался с такой пугающей ясностью, что мое собственное тело казалось зыбким, безграничным, текучим. И очень горячим.
   На мне была футболка, тонкие брюки и теннисные тапочки, но я чувствовал, как на солнцепеке под мышками и на груди выступил пот. Как раз в то утро я достал футболку и брюки из коробки с летними вещами, поэтому в нос еще бил резкий запах нафталина.
   Соседские дома четко делились на две категории: более старые и построенные не так давно. Новые, как правило, были меньше, их участки – скромнее. Концы длинных палок, на которых сушилось белье, торчали поперек дорожки, и временами мне приходилось прокладывать себе дорогу через завесы полотенец, рубашек и простыней. Откуда-то отчетливо слышались звуки телевизора, где-то спускали в туалете воду, пахло карри.
   Старые дома, напротив, почти не подавали признаков жизни. От дорожки их отделяли живые изгороди из ухоженных кустарников, словно ставни, сквозь которые виднелись причесанные сады. В углу одного сада стояла бурая и высохшая новогодняя елка. Другой участок превратили в свалку всех мыслимых игрушек: похоже, их оставили несколько поколений детей. Там валялись трехколесные велосипеды и накидные кольца, пластмассовые мечи и резиновые мячики, куклы-черепашки и маленькие бейсбольные биты. В третьем саду висело баскетбольное кольцо, в четвертом на газоне стояли замечательные дачные стулья и керамический столик. Стулья, первоначально белого цвета, были покрыты таким слоем грязи, будто ими не пользовались несколько месяцев, а может быть, и лет. К столу прилипли лиловые лепестки магнолии.
   Сквозь одну стеклянную дверь в алюминиевой раме хорошо просматривалась обстановка комнаты. Кожаный диван и кресла, большой телевизор, буфет (на котором расположились аквариум с тропическими рыбками и два каких-то кубка) и торшер. Комната выглядела декорацией к телеспектаклю. Еще в одном саду стояла огромная собачья конура с дверцей настежь – собаки в ней не было. Металлическая сетка на дверце вздулась, будто обитатель конуры несколько месяцев наваливался на нее изнутри всем телом.
   Пустой дом, о котором говорила Кумико, стоял как раз за участком с конурой. Что там никто не живет – причем уже довольно давно, – было видно сразу. Сравнительно новое двухэтажное здание, однако закрытые деревянные ставни сильно обветшали, а металлические наличники окон второго этажа покрылись ржавчиной. В аккуратном садике действительно стояла каменная статуя птицы. Она возвышалась на величественном постаменте, окруженная буйными сорняками. Длинные ветки золотарника [2] почти касались ее ног. Птица – я понятия не имел, к какому виду пернатых она относилась, – расправила крылья, будто хотела поскорее вырваться из этого малоприятного местечка. Кроме статуи, никаких украшений в саду не было. У стены дома один на другом громоздились несколько видавших виды пластмассовых стульев. Рядом неестественно яркими красными цветами распустился куст азалии. Все остальное пространство в этой картине занимали сорняки.
   Я оперся о сетку забора, доходившего мне до груди, и некоторое время рассматривал сад. Райское, наверное, место для кошек, но их тут что-то не видно. Сцену оживляло только монотонное воркование одинокого голубя, сидевшего на телевизионной антенне. Тень от каменной птицы, разломившись пополам, лежала на зелени вокруг статуи.
   Я достал из кармана лимонную карамельку и, развернув, бросил ее в рот. Уволившись, я бросил курить и вот теперь вместо сигарет не расставался с пачкой лимонных карамелек. Жена предупреждала, что я могу испортить себе зубы, но обойтись без карамелек я не мог. Пока я разглядывал сад, голубь на антенне ворковал без остановки – он походил на клерка, штампующего номера на стопке счетов. Не знаю, сколько я простоял там, но помню, что выплюнул карамельку на землю, почувствовав, как она, наполовину растворившись, наполнила рот липкой сладостью. Затем опять перевел взгляд на тень каменной птицы – и только теперь сообразил, что кто-то меня зовет.
   Я обернулся и в саду напротив увидел девчонку. Маленького роста, волосы собраны в конский хвост. На ней были темные очки в янтарного цвета оправе и светло-голубая майка без рукавов. Хотя сезон дождей еще не кончился, на тонких руках девчонки лежал приятный мягкий загар. Одну руку она засунула в карман шорт, а другой опиралась на бамбуковую калитку, которая была ей по пояс. Между нами было не больше метра.
   – Жарко, – сказала девчонка.
   – Да, жарковато, – отозвался я.
   Краткий обмен мнениями состоялся, а она все стояла и смотрела на меня. Затем достала из кармана пачку «Хоупа», вынула сигарету и зажала ее во рту. Верхняя губка у нее была чуть приподнята. Девчонка привычно чиркнула спичкой, закурила и наклонила голову. Из-под волос показалось гладкое ухо великолепной формы – словно только что вылепленное. По его тонким краям серебрился нежный пушок.
   Она бросила спичку на землю и, вытянув губы, выдохнула дым. Затем повернулась так, словно вспомнила о моем присутствии. За темными зеркальными стеклами ее глаз не было видно.
   – Вы где-то здесь живете? – спросила она.
   – Угу. – Я собирался поворачивать домой, но, пробираясь сюда, совершил столько маневров, что перестал ориентироваться. Придется выбираться наугад. – Ищу нашего кота, – сказал я, будто оправдываясь, и вытер о брюки влажную от пота ладонь. – Уже неделю как пропал. Его где-то здесь видели.
   – Какой он из себя?
   – Здоровый такой. С коричневыми полосками. Кончик хвоста немного загнут.
   – Как зовут?
   – Нобору. Нобору Ватая.
   – Ничего себе имечко!
   – Вообще-то так зовут моего свояка. Кот на него чем-то похож. Вот мы и назвали его так, смеху ради.
   – Чем же кот на него похож?
   – Да не знаю. Так, в общем. Походкой. И глаза такие же шкодливые.
   Девчонка впервые улыбнулась и от этого стала еще больше походить на ребенка, чем показалось мне сначала. Ей лет пятнадцать-шестнадцать, не больше. Верхняя губа как-то необычно приподнялась в легкой усмешке. Показалось, будто я слышу голос: «Потрогай меня», – голос женщины в телефоне. Тыльной стороной ладони я вытер со лба пот.
   – Кот с коричневыми полосками и загнутым кончиком хвоста, – повторила девчонка, как бы стараясь запомнить. – Ага! У него есть какой-нибудь ошейник?
   – Черный ошейник от блох.
   Она подумала секунд десять – пятнадцать. Ее рука все еще опиралась на калитку. Потом бросила окурок и придавила его сандалией.
   – Кажется, я видела похожего. Не знаю, как насчет загнутого хвоста, но это был здоровый котище тигрового окраса и, по-моему, с ошейником.
   – Когда ты его видела?
   – Когда? Хм-м. Дня три-четыре назад. Наш сад – как настоящий проходной двор для всех соседских котов и кошек. Они здесь шастают от Такитани к Мияваки.
   И она показала рукой на пустой дом, где каменная птица по-прежнему простирала крылья, высокий куст золотарника притягивал к себе летнее солнце, а голубь не переставал ворковать со своей антенны.
   – У меня идея, – сказала девчонка. – Почему бы вам не подождать у нас в саду? Все кошки рано или поздно пролезают здесь по пути к Мияваки. А то кто-нибудь надумает в полицию настучать, если увидит, как вы тут бродите. Такое уже случалось.
   Я не знал, что и ответить.
   – Да вы не беспокойтесь. Я тут одна. Посидим на солнышке, подождем, пока не покажется ваш кот. Я вам помогу. У меня зрение – единица.
   Я взглянул на часы. 14.36. Всех дел на сегодня до темноты у меня было выстирать белье да приготовить ужин.
   Я вошел в калитку и двинулся следом за девчонкой через лужайку. Она слегка приволакивала правую ногу. Пройдя несколько шагов, остановилась и повернулась ко мне.
   – Я свалилась с мотоцикла. С заднего сиденья, – сказала она как бы между прочим. – Не так давно.
   На краю лужайки рос большой дуб. Под ним – два брезентовых шезлонга, на одном разложено голубое пляжное полотенце. На другом лежали нераспечатанная пачка «Хоупа», пепельница с зажигалкой, какой-то журнал и большая магнитола, которая тихонько мурлыкала хард-рок. Девчонка выключила музыку и освободила мне место, переложив все на траву. С шезлонга виднелся пустой дом по другую сторону дорожки – каменная птица, золотарник, металлическая сетка забора. Наверное, девчонка наблюдала за мной все время, что я там простоял.
   Участок оказался немаленьким. Здесь имелась просторная пологая лужайка с раскиданными по ней деревьями. Слева от шезлонгов находился большой пруд за низким бетонным бордюром: он подставил солнцу пересохшее дно. Судя по зеленоватому налету, в пруд уже давно не наливали воду. За деревьями стоял старый дом в европейском стиле, довольно миниатюрный. С точки зрения архитектуры – ничего особенного. Внушительно выглядел только ухоженный сад.
   – Большой участок, – сказал я, оглядываясь. – Должно быть, следить за ним – мучение.
   – Наверное.
   – Когда-то мне приходилось подрабатывать стрижкой газонов.
   – Правда? – Было ясно, что до газонов ей нет никакого дела.
   – Ты все время здесь одна? – спросил я.
   – Да. Днем всегда одна. Только утром и вечером заходит женщина, которая делает уборку. Все остальное время больше никого. Выпьете чего-нибудь холодного? У нас есть пиво.
   – Да нет, спасибо.
   – Не стесняйтесь.
   Я покачал головой.
   – А в школу что – не ходишь?
   – А вы что – на работу не ходите?
   – Я не работаю.
   – Что, безработный?
   – Типа того. Уволился несколько недель назад.
   – А кем работали?
   – В адвокатской конторе, по разным делам. Ездил по учреждениям за документами, наводил порядок в бумагах, проверял судебные прецеденты, занимался судопроизводством… в таком роде.
   – И уволились?
   – Ага.
   – А жена ваша работает?
   – Работает.
   Голубь напротив закончил ворковать и, похоже, куда-то провалился. Я вдруг заметил, что вокруг повисла мертвая тишина.
   – Вон там как раз и есть кошачий проход, – сказала девчонка, ткнув пальцем в дальний край лужайки. – Видите мусоросжигатель во дворе у Такитани? Там они вылезают, переходят по газону, ныряют под калитку и перебегают в сад на той стороне. Маршрут все время один и тот же.
   Она сдвинула очки на лоб, прищурившись посмотрела вокруг, водрузила их на место и выпустила изо рта облачко дыма. За это время я успел заметить у ее левого глаза ссадину сантиметра в два – рана глубокая, из тех, что оставляют шрам на всю жизнь. Черные очки, видно, должны были ее прикрывать. Лицо девчонки особой красотой не отличалось, но что-то в нем привлекало: может быть, живые глаза или необычной формы губы.
   – Вы слыхали про Мияваки? – спросила она.
   – Нет, а что?
   – Они жили в том доме. Очень приличные люди. Две дочери, обе ходили в крутую частную школу. У Мияваки было несколько семейных ресторанов.
   – А что ж уехали?
   Девчонка поджала губы, словно хотела сказать: а я почем знаю?
   – Может, в долгах запутался. В одну ночь исчезли – будто сбежали. Наверно, год тому назад. Теперь все зарастает сорняками, кошки вот развелись. Мать все время жалуется.
   – Неужели так много кошек?
   Не выпуская изо рта сигарету, девчонка посмотрела на небо.
   – Причем всех видов. Некоторые линяют, попадаются одноглазые… вместо глаза какой-то комок мяса. Бр-р-р!
   Я кивнул.
   – У меня есть родственница – у нее на каждой руке по шесть пальцев. Чуть постарше меня. Рядом с мизинцем – еще один палец, маленький, как у младенца. Она так научилась его подгибать, что большинство людей ничего не замечают. А вообще она очень хорошенькая.
   Я снова кивнул.
   – Это что-то наследственное, да? Как это называется… передается с генами.
   Я сказал, что не очень разбираюсь в генетике.
   Девчонка помолчала. Я сосал карамельку и таращился на кошачью тропу. Никто не появлялся.
   – Вы в самом деле не хотите пить? – спросила она. – Пойду принесу колы.
   – Мне ничего не надо, – ответил я.
   Она встала с шезлонга и исчезла в тени деревьев, чуть волоча поврежденную ногу. Я поднял с травы ее журнал и полистал его. Совсем не ожидал, что он окажется журналом для мужчин, таким… ежемесячным. На развороте красовалась женщина в тонких трусиках, через которые просвечивали все ее прелести: восседала верхом на стуле в нелепой позе, широко расставив ноги. Я положил журнал на место, сложил руки на груди и снова сосредоточился на кошачьей тропе.
   Прошло немало времени, прежде чем девушка вернулась со стаканом колы в руках. Послеполуденная жара донимала. Долго просидев на солнце, я чувствовал, как заплывают мозги. Меньше всего мне хотелось думать.
   – Скажите, – сказала она, возвращаясь к прежней теме, – если бы вам нравилась девушка, а у нее оказалось шесть пальцев, что бы вы сделали?
   – Продал бы ее в цирк, – ответил я.
   – Что, серьезно?
   – Нет, конечно, – сказал я. – Шучу. Думаю, меня бы это не очень волновало.
   – Даже если бы это могло передаться вашим детям?
   Я немного подумал.
   – Нет, для меня это, правда, не важно. Что плохого в лишнем пальце?
   – А если бы у нее было четыре груди?
   Я снова задумался.
   – Не знаю.
   Четыре груди? Этот разговор может продолжаться до бесконечности. Я решил сменить тему.
   – Сколько тебе лет?
   – Шестнадцать, – ответила она. – Только что исполнилось. Перешла в повышенную школу [3].
   – Давно на занятия не ходишь?
   – Нога еще болит, если много ходить. Потом эта ссадина у глаза. В школе все уже достали. Если узнают, что я грохнулась с мотоцикла, начнут болтать: то да се. Поэтому считается, что я «отсутствую по болезни». Можно год пропустить, ничего страшного. В следующий класс я не тороплюсь.
   – Понятно.
   – Ну, так что? Вы вот говорили, что женились бы на девушке с шестью пальцами, но четыре груди вам не подходит…
   – Я не говорил, что не подходит. Я сказал: не знаю.
   – Чего не знаете?
   – Не знаю… мне трудно такое представить.
   – А с шестью пальцами можете представить?
   – Конечно. Думаю, да.
   – Какая разница? Шесть пальцев или четыре груди?
   Я подумал еще немного, но вразумительного ответа не нашел.
   – Я задаю слишком много вопросов?
   – А что, тебе такое говорят?
   – Случается.
   Я снова стал смотреть на кошачью тропу. Какого черта я здесь делаю? За все время не показалось ни одной кошки. Не отнимая от груди рук, я на полминуты закрыл глаза. Я истекал потом. Все тело обливали солнечные лучи, наполненные необыкновенной тяжестью. Кусочки льда в стакане девчонки при каждом ее движении позвякивали, как колокольчик на шее коровы.
   – Можете поспать, если хотите, – прошептала она. – Как только кот появится, я вас разбужу.
   Не открывая глаз, я кивнул.
   Воздух был неподвижен, вокруг стояла полная тишина. Голубь уже улетел куда-то за тридевять земель. Я раздумывал о женщине, что позвонила мне. Неужели мы знакомы? Ее голос и манера говорить даже отдаленно никого не напоминают. Но меня она точно знает. Мне казалось, что я вижу перед собой сцену, написанную де Кирико: длинная тень женской фигуры тянется ко мне через пустую улицу, а сама женщина задвинута далеко за пределы моего сознания. У моего уха, не смолкая, тренькал колокольчик.
   – Вы спите? – спросила девчонка; ее голос звучал еле-еле: я даже не был уверен, действительно ли слышу его.
   – Нет, не сплю, – ответил я.
   – Можно мне поближе? Мне… легче говорить тихо.
   – Не возражаю, – сказал я, по-прежнему не открывая глаз.
   Она двигала свой шезлонг, пока тот сухо и деревянно не стукнулся о мой.
   Странно, но голос девушки звучал по-разному – в зависимости от того, открыты у меня глаза или закрыты.
   – Можно говорить? Совсем тихонько, и вам не надо ничего отвечать. Можете даже спать.
   – Ладно.
   – Здорово, когда люди умирают.
   Губы девчонки были теперь совсем рядом с моим ухом, и ее слова проникали в меня вместе с теплым влажным дыханием.
   – Почему? – спросил я.
   Она прикоснулась пальцем к моим губам, будто хотела запечатать их.
   – Никаких вопросов, – сказала она. – И не открывайте глаза. Хорошо?
   Мой кивок был таким же слабым, как ее голос. Она убрала палец и дотронулась до моего запястья.
   – Был бы у меня скальпель. Я резанула бы здесь, чтобы заглянуть внутрь. Там… не мертвая плоть. Там что-то похожее на саму смерть. Что-то темное и мягкое, как мячик для софтбола, – из омертвевших нервов. Хочется достать его из мертвого тела, разрезать и посмотреть, что внутри. Я все время думаю, на что это похоже. Может, оно все твердое, как засохшая зубная паста в тюбике. Как вы думаете? Только не отвечайте. Снаружи мягкое, дряблое, но чем глубже, тем тверже становится. Я вскрою кожу и вытащу эту дряблую штуковину, скальпелем и какой-нибудь лопаточкой полезу внутрь – чем дальше, тем больше твердеет эта слизь, – пока не доберусь до крошечной сердцевины. Она такая крошечная, как малюсенький шарик от подшипника, и очень твердая. Вам так не кажется?
   Она кашлянула.
   – В последнее время я только об этом и думаю. Потому, наверное, что у меня каждый день столько свободного времени. Когда нечего делать, мысли убегают далеко-далеко – так далеко, что не уследишь.
   Девушка убрала палец с моего запястья и допила колу. Льдышки звякнули на дне стакана.
   – За кота не переживайте – я скажу, если Нобору Ватая покажется. Не открывайте глаза. Сейчас он, конечно, бродит где-то тут. Может появиться в любую минуту. Нобору Ватая приближается. Я знаю: он идет – пробирается в траве, пролезает под калиткой, останавливается понюхать цветочки. Он все ближе и ближе, шаг за шагом. Представьте себе его.
   Я попробовал вообразить кота, но у меня получалось лишь очень расплывчатое темное изображение, как на контурной фотографии. Проникая сквозь веки, солнечный свет расшатывал и рассеивал тьму внутри меня, и нарисовать в уме четкий образ кота было невозможно. Вместо этого выходил неудачный портрет, искаженная неестественная картина: некоторые черты имели сходство с оригиналом, но самого главного не хватало. Я даже не мог припомнить, как он ходит.
   Девчонка вновь коснулась моего запястья, рисуя на нем кончиком пальца непонятный знак. Будто отозвавшись на него, в мое сознание стала пробираться какая-то другая темнота – она отличалась от той, что я ощущал прежде. Вероятно, я засыпал. Не хотел, но все происходило вопреки моей воле. Тело казалось мертвым – чужим трупом, утопающим в брезентовом покрытии шезлонга.
   В этой темноте я увидел только четыре лапы Нобору Ватая, четыре бесшумные коричневые лапы на мягких, словно резиновых, подушечках, и они беззвучно прокладывали где-то дорогу.
   Но где?
   «Всего десять минут», – говорила та женщина по телефону. Нет, она была неправа. Иногда десять минут – это не десять минут. Они могут растягиваться и сжиматься. Это я знал точно.
 
* * *

 
   Когда я проснулся, вокруг никого не было. Девчонка испарилась, ее шезлонг по-прежнему стоял впритык к моему. Полотенце, сигареты и журнал лежали на месте, но стакан и магнитола исчезли.
   Солнце понемногу клонилось к западу, тень одной ветви дуба забралась мне на колени. Часы показывали четверть пятого. Я выпрямился и огляделся. Просторная лужайка, высохший пруд, забор, каменная птица, кусты золотарника, телевизионная антенна. И никаких следов кота. Или девчонки.
   Не вставая с шезлонга, я взглянул на кошачью тропу и стал ждать, когда она вернется. Прошло десять минут, но ни кот, ни она не появились. Ничто вокруг не шевелилось. Такое чувство, будто я страшно состарился, пока спал.
   Поднявшись, я посмотрел на дом: он тоже не подавал признаков жизни. Ослепительный блеск заходящего солнца отражался в стеклах. Мне надоело ждать, я пересек лужайку и, выйдя на дорожку, направился домой. Кота я не нашел, но старался изо всех сил.
 
* * *

 
   Вернувшись домой, я постирал белье и приготовил все для простого ужина. В половине шестого задребезжал телефон, выдал двенадцать звонков, но я не подошел. Даже после того, как он смолк, звон висел в сгущавшемся мраке, будто застывшая в воздухе пыль. Твердые зубчики шестеренок постукивали в прозрачном корпусе настольных часов, зависших в пространстве.
   А что, если написать стихотворение про Заводную Птицу? – осенило меня, но первые строки никак не приходили в голову. Да и понравятся ли такие стихи школьницам? Вот в чем вопрос.
 
* * *

 
   Кумико вернулась домой в полвосьмого. Последний месяц она приходила все позже и позже – нередко возвращалась после восьми, а бывало – и после десяти. Теперь, когда я сидел дома и взял на себя кухонные хлопоты, ей уже не надо было торопиться. Она рассказывала, что у них в редакции не хватает людей, вдобавок недавно заболела одна из сотрудниц.
   – Извини, – сказала Кумико, – столько работы, а от девочки, которую взяли на полставки, никакого толку.
   Я направился на кухню и принялся готовить: жаренная в масле рыба, салат и суп мисо [4]. Жена, расслабившись, сидела за кухонным столом.
   – Где ты был в полшестого? – спросила она. – Я звонила сказать, что немного задержусь.
   – Масло кончилось. Ходил в магазин, – соврал я.
   – А в банке был?
   – Конечно.
   – А кот?
   – Не нашел. Ходил по дорожке к заброшенному дому, как ты сказала, но его там нет. Наверняка забрел куда-то подальше.
   Кумико не ответила.
   Когда после ужина я вышел из ванной, Кумико потерянно сидела в гостиной, не зажигая света. В серой блузке, в темноте, на корточках она напомнила поставленный не на свое место чемодан.
   Вытирая волосы полотенцем, я сел на диван напротив жены.
   – Кот умер, я уверена, – проговорила она еле слышно.
   – Да ну, глупости, – ответил я. – Я думаю, он где-то здорово развлекается. Есть захочет и вернется. Помнишь, один раз уже так было? Когда мы жили в Коэндзи [5]…
   – Сейчас – другое дело, – промолвила она. – Сейчас все не так. Я знаю. Кот умер. И гниет где-нибудь в траве. Ты искал в траве у пустого дома?
   – Нет. Дом, может быть, и пустой, но он ведь кому-то принадлежит. Я не могу просто так там лазить.
   – Где же ты тогда искал? Могу поспорить, ты даже не пытался. Потому и не нашел.
   Я вздохнул и снова стал вытирать волосы полотенцем. Хотел что-то сказать, но осекся: Кумико плакала. Ее можно понять, она любила кота. Он появился у нас вскоре после свадьбы. Я бросил полотенце в плетеную корзину в ванной и пошел в кухню за холодным пивом. Дурацкий выдался день. Дурацкий день дурацкого месяца дурацкого года.
   Где же ты, Нобору Ватая? Неужели Заводная Птица забыла завести твою пружину?
   Слова возникли в голове снова, как строчки стихов:
 
   Где же ты,
   Нобору Ватая?
   Неужели Заводная Птица
   Забыла завести твою пружину?
 
   Когда от пива осталась половина, зазвонил телефон.
   – Ты возьмешь? – крикнул я в темноту гостиной.
   – Нет, – откликнулась Кумико. – Бери ты.
   – Не хочется.
   Телефон трезвонил, взбалтывая пыль, плывшую в темноте. Никто не говорил ни слова. Я пил пиво, а Кумико не переставала беззвучно плакать. Я насчитал двадцать звонков и сдался. Считать дальше не было никакого смысла.

следующая страница >>