Франциск ассизский - pismo.netnado.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Франциск Скорина 1 10.13kb.
Франциск Скорина 1 10.13kb.
Урок литературы «Война глазами детей» 1 78.68kb.
Франциск ассизский - страница №1/6

Д.С. Мережковский

ФРАНЦИСК АССИЗСКИЙ

 I. ИОАХИМ И ФРАНЦИСК

II. ЖИЗНЬ ФРАНЦИСКА

 I. ИОАХИМ И ФРАНЦИСК

 I

Путь Августина, ехавшего из Милана в Рим, в 387 году, креститься, шел по дремуче-лесистым холмам и долинам Умбрии, не минуя, вероятно, и той долины, у подножья Ассизской горы, где в глухом скиту Портионкулы (имя это от двух латинских слов: portiuncula terreni, значит: “Кусочек”, “Частица Земли”) спасались в четырех бедных, сплетенных из древесных ветвей, мазанных глиной и крытых соломой хижинах-кельях четыре старца, посланных из Св. Земли в Италию, с драгоценным даром св. Кирилла папе Либерию — частью Святейшего гроба Матери Божьей. Тут же, в дремучем лесу, находилась и малая, шагов десять в длину, семь в ширину, почти такая же, как телесные хижины, бедная церковка, где хранили старцы великую святыню. [Salvatore Vitali. Paradisus Seraphicus. Milano, 1645. — Maurice Beaufreton. Saint François d'Assise. Paris: Plon — Nourrit et C° [1925]. P. 28.]

Церковка эта, хотя и полуразвалившаяся, уцелела, так же как имя скита, “Портионкула”, от дней Августина до дней Франциска, отстроившего ее своими руками заново. Жители окрестных гор и долин, простые, бедные люди, пастухи, дровосеки и угольщики, верили, что Ангелы, сходя с неба по ночам, поют, возвещая людям великую радость, такую же, как там, в Вифлееме. “Вот почему дано той церкви имя: “Богоматерь Ангелов”, Maria Angelorum”, — вспоминает легенда св. Франциска Ассизского. [Speculum Perfectionis. IV. 16.] В долгую-долгую ночь варварства Ангелы пели и здесь, в Портионкуле, так же как там, в Вифлееме, в зимнюю ночь Рождества, возвещая людям солнце великой радости: там, в яслях, на соломе, в нищете и наготе, родился Сын Божий: а здесь, в такой же наготе и нищете, царство Божие родится.

И то, что возвещали Ангелы, исполнилось: через восемь веков родился св. Франциск на Ассизской горе и основал в долине, у подножья горы, в Портионкуле, первую обитель Нищих Братьев, которой суждено было сделаться “главою и матерью”, caput et mater, бесчисленных, рассеянных по всему лицу христианского мира таких же обителей. [Bonaventura. Legenda Major. IV, XXV. — Speculum Vitae. 32, 69 — 771. — Conformit. 144. — Tres Socii. 56.] “Места этого, братья, не покидайте никогда: свято оно!” — скажет Франциск, умирая. [Speculum. Perfect. IV. 16. — Celano. Vita Prima. II. 7.]



Истинно Господь присутствует на месте сем...
Это не иное чтó, как Дом Божий — Врата Небесные, —

мог бы сказать Франциск, видя, что здесь, в церковке Марии Ангелов, исполнился древний сон Иакова:

    лестница стоит на земле, а верх ее касается неба, и Ангелы Божии
    восходят и нисходят по ней (Быт. 28, 12 — 17).

Здесь же, в Портионкуле, исполнилось и слово Господне:

    будете отныне видеть небо отверстым и Ангелов Божиих,
    восходящих и нисходящих к Сыну Человеческому (Ио. 1, 51).

Если гора Блаженств, где было сказано: “блаженны нищие”, — первая на земле точка царства Божия, а вторая — гора Хлебов, где сделаны были нищие блаженными, то третья точка — здесь, в Портионкуле, где это снова было сказано и сделано так, как нигде, никогда, за двадцать веков христианства.

Если бы знал Августин, что это будет, что отсюда, из этой “Частицы Земли”, “Портионкулы” — третьей на земле точки, — людям суждено, через восемь веков, снова устремиться к его, Августинову “Граду Божию”, Civitas Dei, то, может быть, проезжая через Портионкулу, он сошел бы с коня, снял обувь с ног своих, как Моисей при Купине, преклонил бы колена и поцеловал, плача от радости, эту Святую Землю.

 

 



II

“Утренней Звездой”, Stella matutina, назовет св. Франциска легенда. [Celano. V. P. I. 15.]

    Миру новое солнце здесь родилось, —

скажет Данте в “Раю”. [Parad. XI. 50 — 51: di queste coste... nacque al mondo un sole.]

Так же как там, в Вифлееме, над яслями Бога Младенца, — путеводная звезда волхвов засияет и здесь, в Портионкуле, утренняя звезда Франциска, возвещая людям после долгой ночи — Варварства солнце нового дня — Возрождения.

Первая вестница ночи, Звезда Вечерняя, — св. Августин; первая вестница дня, Утренняя Звезда, — св. Франциск. Умирая в лучах восходящего солнца, играет она, переливается всеми цветами радуги. Как бы играя, “с песнью умер”, — “пел, умирая”, mortem cantando suscepit, скажет о св. Франциске легенда [Tres Socii. XXI. — Celano. V. P. I. 21.]; можно бы сказать: “с песнью жил и умер”; живя и умирая, пел, играл, как утренняя звезда — в лучах восходящего солнца.

 

 

III



Небо “Утренней Звезды”, Франциска, — XIII век.

Чтобы понять душу человека, надо войти в душу времени, в котором жил человек. Но в душу людей XIII века очень трудно, почти невозможно войти людям XX века, потому что те для этих, как обитатели нижней гемисферы на старинных географических картах земного шара, — “антиподы”, “люди, ходящие вниз головой”: все, что у тех, — наоборот всему, что у этих; потому что те для этих, как тот акробат, “жонглер” Парижской Богоматери, который хождением на голове перед изваянием Царицы Небесной так утешил Ее и весь Ангельский сонм, что, будучи великим грешником, спасся. [Gilbert Keith Chesterton. Saint François d'Assise, traduit de 1'anglais par Isabelle Riviere. Paris: Plon — Nourrit et C° [1925]. P. 97.]

Но обитателям верхней гемисферы, прежде чем судить обитателей нижней, надо бы вспомнить, что “верх” и “низ”, в смысле космическом и метафизическом, относительны, так что если бы люди XIII века могли увидеть нас, людей XX века, то, может быть, и мы показались бы им “ходящими вниз головой”, “безумствующими”, а кто действительно безумствует, это еще вопрос, на который мы уже отчасти ответили таким безумным делом, какого во всяком случае не могло быть в XIII веке, — Великой Войной, и готовимся, может быть, ответить еще большим безумием — будущей войной.

Но если бы мы поняли первое, сказанное людям, слово Господне “обратитесь”, на греческом языке, strafête, что значит “перевернитесь”, “опрокиньтесь”, и другое, “незаписанное” слово Господне, agraphon:

    если вы не сделаете... вашего верхнего нижним и нижнего — верхним,
    то не войдете в царство Мое;


[Acta Philippi e codic. Oxon. 34 (Lipsius. Die Apokryphen Apostelgeschichten und Apostellegenden. Ein Beitrag zur altchristlichen Literaturgeschichte von Richard Adelbert Lipsius. Braunschweig: C. A. Schwetschke und Sohn, 1883 — 1887. II. 2. P. 19). — Resch. Agrapha; ausser canonische Schriftfragmente, gesammelt und untersucht und in zweiter vôllig neubearbeiterer durch alttestamentliche agrapha vermehrter Auflage herausgegeben von Alfred Resch Leipzig: J. C. Hinrichs, 1906. P. 279.] если мы поняли и слово рабби Иозия Бен-Леви, Иудейского книжника времен Иисуса: “Царство Божие есть опрокинутый мир” [Henri Monnier. La mission historique de Jésus. Paris: Fischbacher, 1914. P. 196.]; если мы все это поняли, то, может быть, узнали бы, что нам нужно сделать, чтобы войти в душу людей XIII века — увидеть небо “Утренней Звезды” — Франциска.

 

 



IV

Лучшие люди тех дней, ученики св. Франциска, — “люди духа”, viri spirituales, как сами себя называют они [Émile Gebhart. L'ltalie mystique: histoire de la renaissance religieuse au moyen age. Paris: Hachette, [1928]. P. 201.], а лучшие из лучших могли бы назвать себя “людьми Духа Святого”; люди же XX века, если не лучшие, то и не худшие, — “люди вещества”, “материалисты”, как тоже сами себя называют они, а худших можно бы назвать “людьми Духа Нечистого”: вот один из двух очевиднейших признаков нашей с людьми XIII века “антиподности”, “обратности”, а другой, столь же очевидный, — то, что в планетно-круговом движении человечества по орбите всемирной истории крайняя точка приближения к солнцу. — Христу, перигелий, достигнута, после двух первых веков христианства, в XIII веке, а точка отдаления, такая же крайняя, апогелий, — в XX веке.

Крайности сходятся: в этих двух столь противоположных веках, двух полушариях земли, один и тот же центр земного притяжения, вокруг которого движемся, ходим мы, как нам кажется, “вверх головой”, а люди XIII века — “головою вниз”, — этот единый центр — Собственность, как первый и последний вопрос: быть или не быть человечеству? Мы и они отвечаем на этот вопрос хотя и в противоположнейших смыслах, но с одинаково бесповоротной решимостью; разгадываем для нас и для них одинаково роковую загадку: что такое Собственность, — высшее ли благо или крайнее зло? утверждение или отрицание человеческого общества и личности? нужно ли разделение на “мое” и “твое” или не нужно; “разумно” или “безумно”, говоря на языке XX века, а на языке XIII: “свято” или “грешно”? нужно ли “раздать все, что имеешь, чтобы спастись” или не нужно; “блаженны ли нищие или несчастны”, говоря опять-таки на том языке, а на этом: “частная ли собственность или общая?”, “капитализм” или “коммунизм”?

Смешивать два “коммунизма” — наш и XIII века — все равно что смешивать невинную девушку с блудницей, детскую улыбку св. Франциска — с дряхлой усмешкой Ленина, утреннюю звезду — с тускло-светящей гнилушкой.

Но не случайно, конечно, основное понятие, в этих двух “коммунизмах”, выражается одним и тем же словом “коммуна”, “община”, очень древним, идущим от первой Апостольской Общины, а может быть, и от самого ее божественного Основателя.

    Все же верующие имели все общее. И продавали имение (свое)


    и всякую собственность, и разделяли всем (поровну), смотря по
    нужде каждого... Было же у них одно сердце и одна душа (Д. А. 2, 44 — 45).

“Общее”, koinia, по-гречески, а по-латыни, communa — вот как будто один и тот же центр земного притяжения в обоих противоположных полушариях земли, — в обоих веках, XX и XIII; как будто одна движущая воля в этих двух, столь противоположных “коммунизмах”. Но если бы мы поняли, что значит слово “верующие” в том свидетельстве Деяний Апостолов: “имели все общее”, то мы увидели бы, что в этих двух “коммунизмах” — не одна, а две воли, непримиримые, как жизнь и смерть, как абсолютное “да” и абсолютное “нет”. Воля, заключенная в этом одном слове: “верующие”, и есть тот архимедов рычаг, которым все “опрокидывается”, “переворачивается” так, что ходящие как будто “вверх головой” оказываются ходящими “головою вниз”, и наоборот, по слову рабби Иозия Бен-Леви: “царство Божие есть опрокинутый мир”.

Здесь-то, между двумя веками, — может быть, уже не нашим и XIII, а нашим и каким-то будущим, — и совершается всемирный переворот, “всемирная революция”, по-нашему, но совсем не та, которой ждет коммунизм XX века, а гораздо более похожая на ту, которой ждал “коммунизм” XIII века.

 

 



V

“Вся жизнь Града Божия будет общинной, socialis”; “лишним владеть — значит владеть чужим”; “общая собственность — закон божественный, частная — закон человеческий”: вот путеводная нить, по которой шел св. Августин ко “Граду Божию”, в V веке, а в XIII — поднял ее и пошел по ней дальше св. Франциск. [См. примечание к “Августину”. VIII.]

Двух более противоположных святых, чем эти, трудно себе и представить. Что такое “восхищение”, “экстаз”, Августин, как будто вовсе не знает, а Франциск, можно сказать, ничего не знает, кроме этого; Бог для Августина — в “разуме”, а для Франциска — в “безумии”; тот распят на кресте мысли, а этот — на кресте чувства. Только в одном, — в утверждении “противособственности”, “общности имения”, — “блаженного нищенства”, — сходятся оба. К святости начинает путь свой Августин раздачею бедным всего, что имеет; так же начинает и Франциск. Оба затем основывают “Братства нищих”, строят для них пустыньки, один — на “Частице Земли”, в Тагасте, а другой — на такой же “Частице” в Портионкуле, и оба умирают “блаженными нищими”.

Очень вероятно, что Франциск знал немногим больше об Августине, чем тот — о нем; но в одном движении Духа к “Царству” — “Граду Божию”, — в разрешении того, что мы называем так плоско и недостаточно “социальной проблемой”, — у них обоих, так же как у первых учеников Господних в Апостольской Общине, — “одно сердце и одна душа”.

 

 

VI



“Я хочу, чтобы все братья, не покладая рук, работали и заработок отдавали в Общину — Коммуну”, — скажет Франциск [Celano. Vita Secunda. II. 124.]; то же как будто мог бы сказать, заменив только слово “братья” словом “товарищи”, честный коммунист наших дней (если только есть коммунисты честные) и даже сделать как будто мог бы то же, но, на самом деле, совсем не то, и даже “антиподно-обратное” тому, что здесь говорит и делает Франциск: тот отнимает у других для себя, а этот — у себя для других; тот явно отрицает чужую собственность и тайно утверждает — свою, а этот свою — отрицает и утверждает чужую.

“Я не хочу воровать, а если бы я не отдал того, что имею, беднейшему, то был бы вором”, — отвечает Франциск одному из братьев, когда тот убеждает его не отдавать полуголому нищему последней теплой одежды в зимний холод. [Specul. Perfect. I. 3, 4.] “Я не хочу воровать”, — это и значит “собственность есть воровство”. Это говорит св. Франциск; говорят и все “блаженные нищие” тех дней, но опять-таки совсем, совсем не так, и даже обратно тому, как это будет некогда сказано.

“Будем грабить богатых”, — говорят коммунисты сейчас, а тогда говорили: “Бедных грабить не будем”. — “Воры вы!” — говорят бедные богатым сейчас, а тогда говорили богатые бедным: “Мы — воры!”

“Мы ничего не имеем — всем обладаем”, nihil possidentes, omnia habentes, — могли бы сказать “блаженные нищие” тех дней, а наших дней богачи несчастные, в том числе и ограбившие богачей коммунисты, должны бы сказать: “Всем обладаем — ничего не имеем”, omnia habentes, nihil possidentes.

    Всякому просящему у тебя давай, и от взявшего у тебя не требуй
    назад (Лк. 6, 30).

“Этого сделать нельзя”, — говорят не только коммунисты, но и почти все христиане наших дней, или молча про себя думают и делают; “этого нельзя не сделать”, — говорят “коммунисты” XIII века, или тоже молча делают.

Равенство против свободы утверждают коммунисты сейчас, а тогда утверждали свободу в равенстве. “Будет общность труда — будет и свобода”, — говорит Августин, и могли бы сказать “коммунисты” XIII века [II Enarrat. in Psalm. XV. 13.]; “Будет рабство — будет и общность труда”, — могли бы сказать коммунисты наших дней. Свободы, а значит, и личности даже не отрицают, не убивают они, а просто не видят их, проходят мимо них, как мимо пустого места; личность, можно сказать, только и видят “коммунисты” XIII века, только и утверждают личность в обществе и общество — в личности; одного — во всех и всех — в одном.

Надо ли говорить, какие из этого следуют необозримые выводы, вплоть до различия высшего человеческого космоса от хаоса, или, говоря на языке Августина, — “Града Божия”, civitas Dei, от “Града Диавола”, civitas diaboli?

 

 

VII



“Всякую зависть изгнал он из сердца своего, кроме одной: видя беднейшего, чем он, завидовал ему и, соперничая с ним, боялся, как бы не быть побежденным”, — вспомнит о Франциске один из его учеников. [Celano. V. S. II. 51.]

Наш коммунизм — нищий Лазарь, который завидует богачу, “пирующему каждый день блистательно”, а “коммунизм” XIII века — богач, который завидует нищему Лазарю. Двигался мир и тогда, как теперь, вечною завистью бедных к богатым, но к ней прибавлялась тогда непостижимая для нас, как будто противоестественная, зависть богатых к бедным: точно в действие земного притяжения вмешивалась сила притяжения какой-то иной планеты, нарушая законы нашей земной механики, — пусть только в одной, почти геометрической точке, но ведь и этого достаточно, чтобы все на земле перевернуть вверх дном.

Этою противоестественной как будто завистью богатых к бедным, великих — к малым, “наименьшим”, minores, как назовет Франциск учеников своих, “блаженных нищих”, — этою завистью одержим король Франции, св. Людовик, “худенький, тоненький, как хворостинка”, subtilis et gracilis, “с лицом ангельской прелести”, вышедший точно из легенды или раззолоченной заставки молитвенника, невозможный как будто в истории, но вот все же действительный. Только об одном, кажется, и думает он, — как бы сойдя с престола, сделаться нищим; выронив скипетр из руки, протянуть ее за милостыней.

В 1248 году, идучи в Крестовый поход, покидает он великолепное шествие вельмож своих и рыцарей, сходит с коня, снимает доспехи и идет по дороге один, “более похожий на нищего монаха, чем на рыцаря”, — вспоминает очевидец, тоже нищий монах. “Где-то на юге Франции зашел однажды король в сельскую, бедную, немощеную церковку, сел на земле и сказал нам так: “Братья мои сладчайшие, придите ко мне, послушайте слов моих!” И нищие братья уселись вокруг нищего короля, чтобы послушать слов его, должно быть, о “блаженстве нищих”. [Habens vultum angelicum et faciem gratiosam. — “Venite ad me, fratres mei dulcissimi, et audite verba mea”. Fra Salimbene. Cronica, ap. Gebhart. 231.]

Странствуя таким же нищим паломником по многим христианским землям, пришел он в одну обитель у города Перуджии, где жил по смерти св. Франциска один из его любимых учеников, брат Эгидий; постучался в ворота и, когда вышел к нему привратник, попросил его вызвать брата Эгидия. Тот, хотя и не знал, кто стоит у ворот, и не мог бы узнать короля, потому что никогда лица его не видел, тотчас угадал сердцем, что это он; кинулся к нему со всех ног из кельи, пал перед ним на колени, пал и король так же; молча обнялись они, поцеловались и разошлись молча. “Как же не сказал ты ни слова такому гостю!” — укоряли Эгидия братья. “Что ж говорить? — ответил тот. — Когда мы обнимались молча, я увидел сердце его и он — мое”. [Fioretti di San-Francesco. 34.]

В этом безмолвном объятьи нищего монаха с нищим королем, — весь XIII век — светлеющее небо Утренней Звезды Франциска.

 

 

VIII



Нищий король и папа, св. Целестин V, — тоже нищий [Gebhart. 233 — 257.]; два “коммуниста”, “противособственника”, во имя Христа: один — во главе государства, другой — во главе Церкви. Этого одного, пожалуй, достаточно, чтобы измерить всю глубину переворота, или, по-нашему, “революции”, которая могла бы тогда свершиться, если бы не была остановлена чем-то, может быть, не внутренним, в ней самой, а внешним, в косности мира.

Что наверху, то и внизу. “Братства нищих” — Альбигойцы, Катары, Вальденцы, Патерины, Бедняки Лионские, Umiliati, Униженные, и множество других, до Францискова “Братства Меньших”, minores, вместе с ним и после него, — возникают по всему “ христианскому Западу, от Венгрии до Испании, самозарождаясь независимо друг от друга, вспыхивая одновременно, как молнии и в противоположных концах неба, или языки пламени в разных местах загорающегося дома. [Paul Sabatier. Vie de Saint François d'Assise. Paris: Fischbacher, 1931. P. 51 — 60. — Gebhart. 31 — 33.]

Воля у всех одна: жить по образцу Апостольской Общины, так, чтобы “никто ничего не называл своим, но все у всех было общее” (Д. А. 4, 32). Движущая сила и цель у всех одна: “противособственность”, “общинность”, по исполненной с точностью (в этом для них главное) евангельской заповеди:

    если хочешь быть совершенным... раздай нищим имение твое...


    и следуй за Мною (Мт. 19, 21).

Все они (кроме Катаров, еретиков нераскаянных, еще с V века) начинают с того, что идут в Церковь, а кончают тем, что бегут из Церкви, как из “места нечистого”, где, по слову Данте, —

    каждый день продается Христос, —

_________

[Parad. XVII. 51:

    la dove Cristo tutto di si merca.]

и тысячами идут на костры Святейшей Инквизиции, умирая почти так же свято, как христианские мученики первых веков, за будущую Церковь — “царство Нищих Святых”.

В их-то крови и будет потушен великий пожар, едва не охвативший весь христианский Запад, — то невообразимое для нас, для чего нет слов, кроме наших, недостаточных: “всемирная социальная революция”.

 

 

IX



Что нечто подобное могло произойти, видно по опыту Арнольда Брешианского, в середине XII века, в Риме. Бедных возмущает он против богатых, “тощий народ” — против “жирного”, popolo grasso; изгоняет папу, отдает имущество Церкви государству — “Римской общине”, “коммуне”; венчает народ на царство земное, во имя Царя Небесного; объявляет Республику, где все будут жить “в нищете и простоте евангельской”. Возмущает народ и против императора: хочет угасить оба “великих Светильника” — Кесаря и Первосвященника, — потому что ночь прошла, наступает день Христов, когда не нужно никаких светильников, кроме солнца — Христа. Между базиликой Петра и Капитолием, между белыми колоннами древнего Рима и черными башнями феодальных владык, основать “Град Божий”, Civitas Dei, по видению св. Августина, — вот замысел этого пророка или “безумца”.

Но уже сходит с Альп, чтобы угасить пожар, могущественнейший из римских императоров, после Карла Великого и Оттона I, — Фридрих Барбаросса, и соединяется с изгнанным папой, Адрианом IV, против общего врага. Буйная чернь восстает на Арнольда и хочет выдать его императору. Он бежит в долину Орчио, скрывается в крепостных башнях тамошних баронов, последних верных своих друзей; но, осажденные, принуждены они выдать его императору. Где-то в темном углу задушен Арнольд потихоньку; тело его сожжено, и пепел развеян по ветру. [Gebhart. 39 — 45.]

Так соединились пальцы римского Первосвященника с пальцами римского Кесаря на горле мятежника, чтоб его задушить и под пеплом костра его погасить великий пожар.

 

 



X

“Частная собственность — закон человеческий, общая — закон божественный”, — вот искра, брошенная в V веке св. Августином, от которой едва не вспыхнул пожар в XII — XIII веке, от Арнольда до Франциска. Если бы это знал Августин, то не ужаснулся ли бы? Или, вспомнив, Кем сказано:

    огонь пришел Я низвесть на землю, и как желал бы,
    чтоб он уже возгорелся (Лк. 12, 49), —

не обрадовался ли бы, что уже “возгорается”?

Главный поджигатель пожара, опаснейший для Церкви, “ересиарх”, действительный или только мнимый для государства, “возмутитель”, величайший “мятежник” — “революционер”, по-нашему, после тех двух, Иисуса и Павла, — “с ангельским лицом человек”, “кротчайший из людей на земле”, увиденный Данте в Раю, “Калабрийский аббат, Иоахим”. [Parad. XII. 141 — 142:

    Il calavrese abate Giovaccino,


    di spirito prophetico dolato.]

 

XI

Внешняя жизнь Иоахима нам почти неизвестна, может быть, потому, что ее почти и не было, — вся его жизнь была только внутренней, и еще, может быть, потому, что жизнь его так же забыта и презрена людьми, как он сам.

Иоахим родился в 1132 году, в городе Челико (Celico), близ Козенцы, в Калабрии, земле между тремя материками — Европой, Африкой и Азией, откуда снежные вершины Студеных Альп смотрят на два моря — Латинское, Ионическое, Западное, и Греческое, Эгейское, Восточное. [Acta Sanctor. Martii. I. — Gebhart. 62 — 63.] Воздухом всемирности дышалось здесь, в Калабрии, во дни Иоахима, так, как, может быть, ни в одной земле христианского Востока и Запада.

Иноки здешних горных обителей, или, как назывались они по-гречески, “лавр”, могли видеть не только одну из двух половин христианского мира, Западную, но и другую, Восточную; не только бывшее, но и будущее единство христианского человечества в Церкви Вселенской.

Воздухом всемирности будет дышать и Калабрийский монах, Иоахим; одной из главных мыслей его будет соединение Церквей “от моря до моря”, от Востока до Запада. [Super IV Evang. Fol. 190 verso. — Concordia Novi et Veteris Testamenti. V. 57. — Expositio in Apocalyps. Fol. 134, 144 verso.]

 

 

XII



Первое забытое имя Иоахима, “Иоанн” (Jiovanni loachino), в память Иоанна Предтечи, — как бы вещий знак того, что будет и он Предтечей, но уже не Сына, а Духа. [Sabatier. 63.]

Родом Иоахим — не итальянец, а норман, из древнего благородного и богатого дома. [Gebhart. 62 — 63.]

Первые, в новой, христианской Европе, всемирные завоеватели, норманские викинги, дикие лебеди Севера, на крепко сколоченных, как лебяжьи груди, выгнутых ладьях своих, вспенивают воды всех европейских морей, от ледяно-серой Балтики до огненно-синих ионических волн; первые соединяют они Северо-восток Европы, где основывают Русь-Россию, с Юго-Западом, где основывают королевство Обеих Сицилий — Иоахимову родину.

Кровь норманских викингов недаром течет в жилах Иоахима: будет и он завоевателем всемирным, но уже не морей и земель, а духа.

Жизнь начинает, как все: после школы в Козенце, шестнадцатилетним отроком, поступает на службу в королевскую курию. Но жить, как все, не может или не хочет: что-то манит его в неизвестную даль. В двадцать пять лет едет на Восток путешествовать с разрешения отца, как богатый вельможа; хочет насладиться жизнью при блестящем дворе византийского императора Михаила Компена.

Чтó с ним здесь произошло, останется навеки тайной между ним и Богом; но вдруг уходит от мира, делается из богатого нищим и продолжает путь смиренным паломником в св. Землю. [Acta Sanct. 1. c. — Gebhart. 65.]

Сорок дней постится и молится в пещере на горе Фаворе, где в Пасхальную ночь, “восхищенный в Духе”, так же как Иоанн на Патмосе, видит

    ...Ангела, летящего посредине неба, который имеет Вечное Евангелие,


    Evangelium Aeternum, дабы благовествовать его живущим на земле,
    всякому племени и колену, и языку, и народу (Откр. 14, 6).

Долго странствует еще по Востоку, посещая лавры и скиты великих тамошних подвижников, где понял, может быть, то, о чем говорили ему снеговые вершины Калабрийских гор, смотрящие “от моря до моря”, — что в судьбах христианского мира совершится “Вечное Евангелие” только тогда, когда две разделенные Церкви соединятся в одну, Вселенскую.

Вернувшись на родину, остается еще многие годы мирянином, потому что, после сурового пустынножительства греческих лавр, латинские аббатства, где иноки живут иногда в большем довольстве, чем бедные люди в миру, — ему не по душе. Но так как слово Божие легче проповедовать иноку, — постригается, наконец, в одной Цистерианской обители, где, вопреки многим отказам и даже бегству его, братья избирают его настоятелем. Через несколько лет снова бежит и долгие годы странствует нищим по всей Италии, возвещая людям то, что открылось ему на горе Преображения, — “Вечное Евангелие Духа Святого”, Evangelium Aeternum, Sancti Spiriti, — “близкое обновление Церкви пришествием Духа”. [Sabatier. 62 — 63. — Acta Sanct. 1. c.]

За эти годы пишет он четыре главных книги свои: “Согласие Нового и Ветхого Завета”, “О четвертом Евангелии”, “Истолкование на Апокалипсис” и “Десятиструнная Псалтырь”.

Когда возвращается на родину, в Калабрию, столько учеников сходится к нему, что он принужден волей-неволей соединить их в братство, с уставом, утвержденным в 1196 году папою Целестином III, и основывает обитель св. Иоанна Предтечи, Сан-Джиованни-ин-Фиоре, в вековом сосновом бору, на плоскогорье Силайском (Sila), окруженном снеговыми вершинами Студеных Альп, где святая тишина пустыни нарушается только утренним воркованьем горлиц и полуденным клекотом орлов, шумом далеких потоков и гулом далеких лавин. [Acta Sanct. 1. c. — Gebhart. 69 — 82. — Sabatier. 63.]

Здесь, в 1200 году, за два года до смерти, в Пасхальную ночь, глядя на белые в темно-лиловатом небе Калабрии снеговые вершины, снова, как тогда, сорок лет назад, “восхищен был в Духе”, и сердце его пронзило, как молния, Число Божественное: Три.

 

 

XIII



Людям наших дней Иоахим так же неизвестен, как Тот, чей он пророк и благовестник, потому что из трех Лиц Божиих самое неизвестное людям, неузнанное, неузнаваемое, — Дух.

Имя Его на греческом языке Евангелия, Pnéuma, так же как на арамейском, родном языке Иисуса, Ruach, имея два смысла, — внутренний, тайный, метафизический, — “Дух Божий”, и внешний, явный, физический, — “дух, дыхание всей живой твари”, — имя Его соединяет не только всех людей, но и все дышащее, с Духом — Дыханием Божиим.

    Дух Твой пошлешь, — созидаются... отнимешь... умирают
    (Пс. 103, 30, 29).

Если жить — дышать, значит, быть соединенным с Духом Божьим, получая от Него что-то в рождении, с первым вздохом, и что-то Ему отдавая, с последним вздохом, в смерти, то человек, вместе со всею живою, дышащей тварью, не может чего-то не знать о Духе; а если все-таки не знает ничего, то потому, что один из всей живой твари не хочет знать. Почему же не хочет?

 

 

XIV



Дух-Свобода: в этих двух словах — весь религиозный опыт Иоахима; в них же, если бы мы поняли их в соответственном опыте, открылась бы нам и главная причина его неизвестности.

Воля к Духу есть воля к свободе: люди не хотят знать Иоахима, потому что воля к свободе ими потеряна, и там, где она была, родилась иная воля — к рабству.

Первое, естественное, физическое условие всякой жизни, дыхания, — свобода: к воздуху, свободнейшей стихии мира, — простейшему и яснейшему символу Духа, — приобщается все, что живет, дышит.

    Дух дышит, где хочет, и голос Его слышишь, и не знаешь,


    откуда приходит и куда уходит.

Это значит: внутреннейшее, во всей полноте непознаваемое, но в какой-то одной исходной точке, начале безграничных возможностей, — не только человеку, — всей живой твари доступное, существо Духа — Свобода.

    Так бывает со всяким, рожденным от Духа (Ио. 3, 8).

Только во втором, сверхъестественном “рождении свыше” так бывает во всей полноте; но в какой-то, опять-таки одной исходной точке, начале безграничных возможностей, не только человек, — все живое, дышащее, рождаясь от Духа — Дыхания Божия, получает, уже в первом, физическом рождении, вместе с жизнью — дыханием — божественный дар — свободу, и как бы говорит, исповедует каждым мгновением жизни, каждым дыханием: Дух — Свобода.

Если “дыхание — дух” есть простейший, физический символ свободы, то стеснение дыхания — удушие есть такой же физический, простейший символ рабства: жить — дышать значит быть свободным; поработиться значит задохнуться — умереть. Это так чувственно-просто, что и животные, и даже растения, чья жизнь есть тоже дыхание, — если бы имели человеческий разум, — могли бы это понять.

    Ибо вся тварь совокупно стенает доныне... в надежде, что освобождена


    будет от рабства тлению (смерти) в свободу детей Божьих (Рим. 8, 22,
21).

Если же этого не понимает из всей живой твари только один человек, то опять-таки потому, что не хочет понять, а не хочет потому, что произошел в нем какой-то метафизически-чудовищный вывих, извращение воли, — тягчайшее, может быть, следствие того, что в религиозном опыте христианства испытывается глубже и вернее всего как “первородный грех”. Если человек в грехопадении своем увлек за собою всю тварь, то пал сам ниже всей твари, в этой именно точке, — в приобщении всего живого, дышащего, к Дыханию, Духу Божию, — в Свободе.

Ненавидит рабство, любит свободу вся живая тварь, так же физически-естественно, как любит жизнь и ненавидит смерть; только один человек может любить рабство метафизически-противоестественно. Птица свободна в воздухе, рыба — в воде, зверь — в лесу; и каждый лист на дереве, каждая былинка в поле дышит, растет и цветет, насколько ей дано Духом — Дыханием Божиим, свободно; только один человек, мнимый “царь творения”, — действительный и безнадежный, неосвободимый, потому что вольный — раб.

    Вся тварь покорилась суете (рабства-смерти) не добровольно,


    но по воле покорившего ее (Рим. 8, 20), —

свободоубийцы — “человекоубийцы исконного” — диавола; только один человек покорился добровольно. В рабстве “доныне стенает и мучится вся тварь”; только один человек поет и наслаждается, или хотел бы насладиться рабством.

 

 

XV



Выправить этот чудовищный вывих человеческой воли могло лишь чудо; павшую природу человека поднять, исцелить ее от этого извращения противоестественного можно было только сверхъестественно, тем, что опять-таки вернее и глубже всего испытывается в религиозном опыте христианства как “Благодать”, charis, gratia.

    Дух... послал Меня... проповедовать пленным освобождение...


    отпустить измученных (рабов) на свободу (Лк. 4, 18).
    Если Сын освободит вас, то истинно свободны будете (Ио. 8, 36).

Начатое Сыном, в Духе, освобождение человека от тягчайшего, потому что внутреннейшего, ига, — следствия первородного греха, — воли к рабству, продолжалось в христианстве одиннадцать веков и достигло высшей точки в Иоахимовом “Вечном Евангелии”, в откровении Сына в Духе — исполнении Второго Завета в Третьем, — в царстве Свободы.

Но с этой высшей точки — не принятого и не отвергнутого, а лишь молча обойденного Церковью Иоахимова опыта-догмата восходящая линия христианства медленно, в течение семи веков, падает. После того, что мы называем на языке не религии, а лишь истории слишком неопределенно “Возрождением”, но что на самом деле было возрождением только язычества и вырождением христианства, — западноевропейское человечество, много раз пытаясь освободиться, в “политических” и “социальных революциях”, помимо и против Христа, и все больше и больше отчаиваясь в свободе, впадало снова, все глубже и глубже, — вывих за вывихом, извращение за извращением, — в “первородный грех” — волю к рабству, пока, наконец, в строящейся на месте Церкви абсолютной государственности наших дней, на всем ее протяжении, от диктатуры кесарей до диктатуры пролетариата, эта воля к рабству не усилилась так, как еще никогда за память всемирной истории, — ни даже в древних абсолютных монархиях Египта, Вавилона и Рима. Люди сами в цепи идут, жаждут рабства неутолимо; чем иго тяжелее, тем ниже и мягче гнутся шеи рабов, так что, наконец, самым мертвым и холодным из всех человеческих слов сделалось в наши дни некогда самое живое, огненное слово Духа: Свобода.

Бывшая христианская, пусть еще не свободная, но уже освобождавшаяся Европа задыхается в рабстве сейчас, с таким же сладострастным упоением, как любовница — в объятьях любовника. Но, когда, в последнюю минуту перед тем, чтоб задохнуться до смерти, может быть, узнает она, кто ее возлюбленный, то упоение сделается ужасом. И если чудом Божьим будет спасена Европа и разомкнутся, на шее почти задушенной, пальцы диавола, то, с первым глотком воздуха, вспомнит она, что такое Свобода.

Только тогда, наконец, после семивековой глухоты и забвения будет услышан великий пророк свободы, Иоахим.

 

 



XVI

Есть ли христианство все, чем жило, живет и будет жить человечество? Нет ли чего-то до христианства и за христианством; нет ли по сю и ту сторону его какого-то древнего, забытого, и нового, неизвестного, религиозного опыта? Вот вопрос, поставленный за семь веков до нас Иоахимом и встающий перед нами сейчас грознее, чем когда-либо.

    Многое еще имею возвестить вам, но вы теперь не можете
    вместить. Когда же приидет Дух... то откроет вам всю истину...
    и будущее возвестит вам (Ио. 16, 12 — 13).

Эта-то еще для людей невместимая и потому, во Втором Завете Сыном еще не открытая Истина и есть Третий Завет — Царство Духа — Свободы.

Судя по тому, что сейчас происходит в религиозно-пустом и все более опустошаемом, растущею волею к рабству одержимом, человечестве, мало надежды на то, чтобы оно могло спастись, без новой сверхъестественной помощи, такой же, как та, что была ему послана в воплощении Сына Божия: начал спасение мира Отец; продолжает Сын; кончит Дух.

Это и сказал Иоахим, за семь веков до нас, и хотя погибал так же, как мы погибаем, но уже видел то, чего мы еще не видим, — единственную для мира надежду спасения — Третий Завет.

 

 

XVII



“Дух — Свобода”, к этим двум словам сводится весь бесконечно в христианстве новый и в необозримых творческих возможностях действенный религиозный опыт Иоахима, — на очень большой и людям наших дней, с их волею к рабству, неизвестной глубине, а на глубине еще большей и неизвестнейшей сводится он к одному-единственному слову: Три.

В первом понятии геометрической точки заключено все будущее трехмерно-пространственное познание мира. Геометрия: движущаяся точка — линия; движущаяся линия — плоскость; движущаяся плоскость — тело. Так же и вся будущая религия Духа — Свободы — заключена в этом первом понятии, пронзающем сердце Иоахима: “Три”.

Люди не могли бы объяснить двухмерным, абсолютно плоским существам, что значит геометрическое тело; или что такое высота и глубина; или как можно двигаться вверх и вниз. Точно так же и существа четырехмерные не могли бы объяснить людям, что значит то “тело духовное”, pneumaticon, о котором говорит Павел, и почему для этого тела “верх” и “низ” — одно и то же; или как в простейшем опыте “левая перчатка надевается на правую руку”; и почему в опыте нисходящего к Матерям, Фауста, “опускаться” — значит “подыматься” и наоборот; и почему царство Божие наступит тогда, по “не записанному” в Евангелии слову Господню, “Аграфу”, когда “верхнее сделается нижним, и нижнее — верхним”.

В первом объяснении — трехмерности — плоским существам, — вся Евклидова геометрия ни к чему не послужила бы, а во втором объяснении — четырехмерности — людям вся метагеометрия Лобачевского тоже не послужила бы ни к чему, без предварительного, физически-метафизического опыта.

Чувственное, прямое и положительное знание о том, что такое “четвертое измерение”, нам недоступно; но отрицательно и символически предчувственно мы кое-что о нем узнали бы, если бы могли себе представить, что значило бы для нас сделаться из “трехмерных”, высоких и глубоких существ существами абсолютно плоскими, двухмерными; если бы мы могли себе представить ужас как бы расплющения под неимоверною тяжестью и то, как, лишившись физической свободы движения вверх и вниз — символа бесконечной свободы метафизической (в выборе “добра” и “зла”, в том, что мы называем “свободою воли”), мы обрекли бы себя на движение по абсолютной плоскости, гнусное пресмыкание, ползание, — символ рабства бесконечного (ужас равный испытал бы, может быть, Ангел, превращаясь в насекомоподобного, плоского диавола). Только по этому ужасу оставленной нами позади “двухмерности”, плоскости, — рабства — мы могли бы отчасти судить о том блаженстве свободы, какое мы испытали бы, если бы перешли из нашего мира, трехмерного, все еще сравнительно плоского, рабского, где и самый полет — только побеждаемое, но не побежденное падение, — в тот “четырехмерный”, бесконечно-свободнейший мир окончательно побежденных глубин и высот, где уже “ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь, не отлучат нас от любви... во Христе” (Рим. 8, 39) и от свободы в Духе.

Здесь геометрия становится уже религией, — может быть, тою геометрией Божественного зодчества, по которой строятся миры; и восходящая лестница наших измерений геометрических становится лестницей все бóльших и бóльших освобождений, до той последней Свободы, чье имя — “Дух”.

Кажется, именно таков подлинный нашими словами сказанный, религиозный опыт Иоахима, — новый не только в христианстве, но и во всех религиях, — опыт “трех состояний мира”, tres status saeculi. [Concordia Novi et Veteris Testamenti. Venecia, 1519. P. 8. — Ernest Renan. Nouvelles études d'histoire religieuse. Paris: Calman Levy, 1924. P. 255. — Paul Eugene Louis Fournier. Études sur Joachim de Flore et ses doctrines. Paris: A. Picard & fils, 1909. P. 18. Три далеких предшественника Иоахима, — св. Августин, Скот Эриген и Амори Шартский. В “Граде Божием” и в “Истолковании Евангелия Иоанна” семь великих “годин”, “веков” или “царств”: пять — в Ветхом Завете, в эоне Отца: первая година от сотворения мира до потопа, вторая — до Авраама, третья — до Давида, четвертая — до Вавилонского пленения, пятая — до Рождества Христова. Шестое царство Сына — настоящее; а седьмое — будущее, — царство Духа Святого, — “торжествующая церковь Иоанна”, “Град Божий”, civitas Dei, “тысячелетнее царство святых на земле”, “день седьмой творения”. — “Нынешняя Церковь, Петра, — учит Августин, — только тень будущей Церкви Иоанна”; та — лишь “странствие, путь, а эта — отечество”; та — “хороша, но прискорбна”, а эта — “лучше и блаженна” (De civit. Dei. XX и XXI. — In Ioann. Evang. Tractat. 36. 124). Скот Эриген, в IX веке, соединяет семь Августиновых “царств” или “веков” — в три: Первый, Второй и Третий Завет. “Видимость Церкви настоящей, Сына, рассеется, как тень, в восходящем солнце будущей Церкви, Духа Святого”, — учит Эриген (Gebhart. 59).

Амори Шартский (Amaury de Chartres), в самом начале XIII века, ничего, вероятно, не зная об Иоахиме и ему неизвестный, тоже учит о “Трех Заветах”. Он осужден и анафематствован на Латеранском соборе 1210 года (Fournier. 40). Учеников его сжигают на костре инквизиции в 1210 г. в г. Шампо (Champeaux) (Renan. Nouv. Étud. d'Hist. Relig. 222.)] Ясного понятия о том, что ожидало бы нас, если бы мы перешли из “второго состояния мира”, — “царства Сына”, в “третье состояние”, — “царство Духа”, не может, конечно, дать нам Иоахим, без пережитого нами соответственного опыта — пронзающей сердце молнии Трех; он может только дать это смутно почувствовать — “увидеть, как сквозь тусклое стекло”, — в религиозных символах, симфониях, созвучиях, “согласиях”, concordia, Трех Заветов, — что он и делает.

 

 



XVIII

Символы эти в Иоахимовом “Истолковании Апокалипсиса” следуют тройными рядами — созвучьями, сливаясь в одну божественную симфонию Трех.

“В первом Завете, Отца, — ночь; во втором Завете, Сына, — утро; в третьем Завете, Духа, — день”.

“Звездный свет, ночной, — в первом; во втором — сумеречный; солнечный — в третьем”.

“Всходы зеленеющие — в первом; во втором — колосья; в третьем — пшеница”.

“В первом — крапива; розы — во втором; в третьем — лилии”.

“Старцы — в первом; во втором — юноши; дети — в третьем”. [Expositio in Apocalypsim. Venezia, 1527. Fol. 94, verso.]

Мир для Иоахима не стареет, как для нас, а молодеет: старец — мир становится юношей; юноша — младенцем, и младенец снова рождается.

    Если кто не родится (снова) от Духа, не может войти
    в царство Божие (Ио. 3, 5).

Это, кажется, первый из людей понял Иоахим, как закон для жизни не только человека, но и всего человечества. Мир движется во времени вперед, а в вечности — “вперед” и “назад” вместе, потому что в Третьем Царстве Духа, или в “четвертом измерении”, по геометрическому символу, — все, что “впереди”, то и “позади”: бывшее, райское утро, детство мира, есть и будущее царство Божие.

Или в ином порядке символов: “В первом Завете — вода; во втором — вино; в третьем — елей”.

Или еще в ином порядке: “В бывшем состоянии мира, status totius saeculi, — земля; в настоящем — вода; в будущем — огонь”. Gherardo da San Donnino. Introductio in Evang. Aetern. (Manouscr. Sorbon.). Fol. 100. verso: “vocat terram scripturam prioris Testamenti, acquam scripturam Novi Testamenti, ignem vero scripturam Evangelii Aeterni”. Третий Завет для Иоахима и есть “Вечное Евангелие”. Твердое, как земля, неподвижное — в Отце; движимое, текучее, как вода, — в Сыне; движущее, воздушное (“газообразное”, по-нашему), как пламя, — в Духе. [Gebhart. 75.]

Или еще в ином порядке: семя в земле — мир, в Отце; росток во влаге — человек, в Сыне; растение в солнце — человечество, в Духе.

“В Ветхом Завете — страх; в Новом — вера; в будущем — любовь”. Или еще в ином порядке: “Рабство — в Отце; послушание — в Сыне; в Духе — свобода”. [Exposit. in Apocal. Fol.94. verso. — Concordia, lib. V. Cap. 84. — Sabatier. 65.]

Так, неподвижная ось, на которой все в Боге и в мире движется: Три, а всего мирового движения последняя цель: Свобода.

Вся эта музыка символов ничего, конечно, не скажет тому, у кого не было соответственного религиозного опыта, хотя бы только в первой точке его; но у кого он был, для того она внятна, как родной язык на чужбине или далекого друга во сне услышанный зов.

 

 

XIX



К Сыну может привести только Отец; к Духу — только Сын: вот почему Третье Царство — Духа есть вечное дело Сына, в Духе — “Вечное Евангелие”, Evangelium Aeternum, — то самое, которое и мы читаем, — но уже возвещаемое не только в слове, а в слове и в деле. Сказанное Евангелие — “временное”; сделанное — “вечное”. То — все еще только мертвая буква, Закон; это — Дух Живой — Свобода [Exposit. XIV. 6. — R. P. Denifle. Das Evangelium Aeternum und die Commission zu Anagni. 1885. S. 52.]; “то претворяется в это, как на браке в Кане Галилейской, вода — в вино”. [Super IV Evang. Fol. 190, verso.: “acqua Evangelii lectionis convertitur in vinum”.]

“Двух Заветов, первого и второго, согласие несомненно, — учит Иоахим, — потому что вывод из обоих — одно разумение (откровение) Духа Святого”. [Concordia. Fol. 1, 7: “concordia duorum Testamentorum facere certum est; unum vero spiratualem intellectum ex utroque procedere”.] “Третий Завет, исходящий от двух первых, как Дух исходит от Отца и Сына, и есть Вечное Евангелие”, уже “не Церкви, а Царства, Evangelium Regni, то самое, что возвестил Иисус”. [Gherardo da San Donnino. Fol. 102. — Gebhart. 79.]

Царство Божие только на земле исполняется, в Ветхом Завете Отца, в иудействе; в Новом Завете Сына, в христианстве, — исполняется Царство Божие только на небе; а в будущем Завете Духа исполнится оно “на земле, как на небе”. Вечная молитва Сына в Духе: “Да будет воля Твоя и на земле, как на небе”, — и есть “Вечное Евангелие Духа Святого”, Evangelium Spiriti Santci. [Renan. 263.]

Только два Лица Божия — Сын и Отец увидены христианством во временном, историческом, известном нам Евангелии, а в неизвестном, апокалипсическом, Вечном, — увидены будут все три Лица: Отец, Сын и Дух.

Когда Господь заповедал ученикам в последнем на земле сказанном слове:

    идите, научите все народы, крестя их во имя Отца, Сына


    и Духа Святого (Мт. 28, 19), —

Он заповедал им благовествовать не временное Евангелие — Двух, а Вечное — Трех.

 

 

XX



Ближе всего к нам и легче всего мог бы нами понят Иоахим в ответе на то, что мы называем так плоско и недостаточно, потому что нерелигиозно, “социальной проблемой”. За семь веков до нас понял он то, чего и в наши дни почти никто не понимает, — что страшный узел “социального неравенства”, который именно в наши дни грозит, затянувшись в мертвую петлю, задушить человечество, может быть развязан уже не в христианстве, как все еще многие христиане думают, а в том, что за христианством, — в “Третьем Завете”.

В личном спасении, в правде о человеке, — главная сила святости христианской, Новозаветной, а Третьезаветной — в правде о человечестве, в спасении общественном. “Вся жизнь Града Божия будет общинной, socialis”, — мог бы согласиться с Августином Иоахим. Общество человеческое строится в Третьем Завете по образу того, что св. Тереза Испанская называет “Божественным Обществом”, — Троицы: сплавить все металлы человеческие — церкви, государства, народы, сословия (“классы”, по-нашему) — в один нужный для царства Божия, сплав все та же молния — Три.

    Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я — в Тебе,
    так они да будут в Нас едино (Ио. 17, 21).

Только в Третьем Царстве, Духа, совершится этот “великий переворот”, — совсем, совсем иной качественно, чем тот, что мы называем “социальной революцией”. Собственники — “богатые, великие, сильные мира сего, — учит Иоахим, — будут низвергнуты, а нищие, малые, слабые, возвышены... И увидят они, наконец, правосудие Божие, совершенное над их палачами и угнетателями руками неверных”. [Exposit. in Apocal. Fol. 199.]

Для Иоахима, так же как для Августина, “кто владеет лишним, — владеет чужим”; “частная собственность — закон человеческий, общая — закон божественный”. Иоахим — такой же “противособственник”, “общинник”, “коммунист” во имя Христа, как Арнольд Брешианский, Пьетро Вальдо, св. Франциск Ассизский, — все “люди Духа”, viri spirituales, XI — XII века, но с тою существенной разницей, что он один знает, что “этот великий переворот”, который заменит частную собственность общею, совершится уже не в христианстве — “втором состоянии мира, водном”, а в “третьем, огненном”, ибо “небеса и земля, составленные из воды и водою... сберегаются огню, на день Суда” (II Птр. 3, 5 — 7).

Только тогда, после того “великого переворота”, наступит покой субботний, — мир всего мира, всех войн конец, и воздвигнуто будет из новых камней, на развалинах старого “Града человеческого — диавольского (“civitas hominum — civitas diaboli”, no Августину), тысячелетнее Царство Святых на земле”. [Exposit. in Apocal. Fol. 83 — 84.]

 

 

XXI



Ближе всего к нам и легче всего мог бы нами быть понят Иоахим и в ответе на вопрос о том, что мы называем тоже неверно и недостаточно, потому что слишком “вторично”, “водно”, а не “третично”, “огненно”, — “соединением Церквей”.

За семь веков до нас понял Иоахим то, что, кажется, “последние христиане” наших дней начинают понимать или скоро начнут, — что христианство может быть спасено не одной из двух поместных Церквей, Восточной или Западной, и не одной из бесчисленных церквей, в Протестантстве-Реформации, а только единою Вселенскою Церковью, потому что вся нисходящая за второе тысячелетие линия христианства есть не что иное, как медленный провал в пустоты, зазиявшие после Разделения Церквей.

“Нынешняя Римская Церковь, в своем земном владычестве, есть Вавилон”, — говорит Иоахим теми же почти словами, как через полтораста-двести лет скажут Лютер и Кальвин. [Denifle. I. 119: “per regnum Babylonis intelliget dominium Romanae ecclesiae”. Это заключение судей-инквизиторов в г. Ананьи (Anagni) в 1255 г.] Нынешние прелаты Римской Церкви, “друзья богатых и союзники сильных мира сего, истинные члены синагоги сатанинской, возвещают и готовят пришествие Антихриста”. [Exposit. Fol. 194. — Super IV Evang. Fol. 186, recto.] — “В Риме уже родился Антихрист и скоро воссядет на престол римского первосвященника”. [Это будто бы сказано Иоахимом в Сицилии, около 1200 года, в беседе с Ричардом Львиное Сердце, шедшим в Крестовый поход. Если бы этого даже не говорил Иоахим (мало, в самом деле, вероятно, чтобы он это мог сказать такими словами), то все же очень знаменательно, что нечто подобное могло быть ему приписано. — Roger Hoveden. Rerum Britannicarum Medii Aevi scriptores; or, Chronicles and memorials of Great Britain and Ireland during the Middle Ages. — London, 1858. III. 75 — 79; II. 150 — 154.] — “Нынешнее состояние Церкви должно измениться, commutandum est status iste Ecclesiae”. [Concordia. Fol. 31, verso.] Дни Римской церкви сочтены: так же, как новый Град Божий — на развалинах старого Града Человеческого, “воздвигнута будет и новая Вселенская Церковь, на развалинах старой Церкви Петра”. [Expositio. Fol. 83.] Дышит Дух уже и сейчас в Церкви Восточной и влечет ее к Западной. Когда же обе поместные Церкви соединятся в одну, Вселенскую, то “войдут в нее Иудеи, войдут и язычники”, да будет воистину “един Пастырь и едино стадо”, а не так, как теперь, — множество стад и пастырей множество. [Expositio. Fol. 134. — Renan. 222.]

Вместо “Церкви священников” будет “царство Святых”. Старое священство Петра уступит место новому, ибо “все наследие Петра перейдет к Иоанну”. [...Ad quam (Ecclesiam Joanni) opportet transire totam Petri successionem. — Expositio. Fol. 77, confr. fol. 22.]

“Будут ли римские первосвященники скорбеть о своем упразднении?.. Будут ли противиться тому, чтобы частное (поместное) совершенство, Церкви, particularis perfectio, заменилось общим, вселенским, universalis?” [Neque enim (papa) super dissolutionem suam poterit dolere, cum se in meliori successione permanere cognoscit? — Denifle. I. 111, 112.] Будет ли Петр противиться Иоанну? “Да не будет, да не будет, да не будет, сего! Absit, absit, absit hoc!” — заклинает Иоахим в вещем ужасе возможное столкновение бывшей Церкви с будущей, Петра с Иоанном [Super IV Evang. Manuscr. Dresd. Fol. 187, verso. — Fournier. 38.]; но не заклянет: около 1250 года, того самого, который предсказывал Иоахим, как роковой для Церкви и мира “апокалипсический”, — произойдет первое столкновение, а второе — через три века, в Протестантстве Реформации.

 

 



следующая страница >>