Европейская лингвистика XVI-XVII веков - pismo.netnado.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Постпротестантские секты XVI -xviii веков Социане (Унитарии) 1 32.17kb.
1. Стригольники. 70-годы xiv-го века-1427 г. Состояние церковного... 1 126.84kb.
Кутафин Олег Емельянович, академик ран главы II, VI, VII, XIII, XIV... 15 8656kb.
2-х этажный жилой дом галерейного типа на 8 квартир в городе Вологде... 1 16.75kb.
Лекция 13. Общественно-политические учения XVII xviii веков 1 111.84kb.
Попытки выделить среди книжных богатств Древней Руси своды, предвосхищающие... 1 170.34kb.
Россия на рубеже XVII xviii вв 1 141.1kb.
1. Западная Европа в начале средних веков 1 59.71kb.
Элементы статистики и теории вероятности на уроках математики 1 101.29kb.
Православная философия истории 10 2975.1kb.
Рабочая программа по Истории России с древнейших времен до конца... 1 346.07kb.
Конспект урока педагог Матвеевой Валентины Михайловны 1 60.22kb.
Урок литературы «Война глазами детей» 1 78.68kb.
Европейская лингвистика XVI-XVII веков - страница №13/13

Указывается, что язык — «социальный аспект речевой деятельности, внешний по отношению к индивиду», и что «язык, отличный от речи, со­ставляет предмет, доступный самостоятельному изучению». Тем самым впервые последовательно формулировался подход к языку как явлению, внешнему по отношению к исследователю и изучаемому с позиции извне. Такой подход, вполне соответствовавший господствовавшей общенаучной парадигме той эпохи, отходил от привычной традиции антропоцентризма, эксплицирования опоры на интуицию языковеда, разграничивал позиции носителя языка и исследователя. Недаром Ф. де Соссюр приводит такой пример: «Мы не говорим на мертвых языках, но мы отлично можем овла­деть их механизмом», хотя традиционный подход к так называемым мер­твым языкам вроде латыни или санскрита был совершенно иным: грам­матист «вживался» в эти языки, ставя себя в позицию говорящего или хотя бы пишущего на них.

Такой подход, однако, проводился Ф. де Соссюром не до конца. Он исходил из объективности существования языка, указывая: «Языковые знаки хотя и психичны по своей сущности, но вместе с тем они — не абстракции; ассоциации, скрепленные коллективным согласием и в сво­ей совокупности составляющие язык, суть реальности, локализующиеся в мозгу». Тем самым из лингвистики языка устраняется все физическое, но не все психическое, а антропоцентрический подход к языку устраняется у Ф. де Соссюра в отличие от ряда его последователей не полностью. Однако, как мы увидим дальше, эта точка зрения у самого Ф. де Соссюра не сво­бодна от противоречий.

Нельзя сказать, что язык в соссюровском смысле ранее не изучался. Уже выделение парадигм греческого склонения или спряжения у алек­сандрийцев — типичный пример чисто языкового подхода: выделяется фрагмент общей для всех носителей языка системы. Новизна была не в самом по себе обращении внимания на языковые факты (неосознанно им уделялось значительное внимание и раньше), а в последовательном их отграничении от речевых. Именно такое строгое разграничение дало вско­ре возможность провести четкую грань между фонологией и фонетикой.

Разграничение языка и речи (в отличие от разграничения синхро­нии и диахронии, сразу принятое большинством лингвистов) не столько расширило, сколько сузило объект лингвистики, но в то же время сдела­ло его более четким и обозримым. В «Курсе общей лингвистики» одна из глав посвящена отделению «внутренней лингвистики», лингвистики языка, от «внешней лингвистики», изучающей все то, «что чуждо его организму, его системе». Сюда отнесены «все связи, которые могут существо­вать между историей языка и историей расы или цивилизации», «отноше­ния, существующие между языком и политической историей», история литературных языков и «все то, что имеет касательство к географическо­му распространению языков и к их дроблению на диалекты». Нетрудно видеть, что такой подход был прямо противоположен таким направлени­ям современной Ф. де Соссюру науки, как школа «слов и вещей» или «лингвистическая география», которые пытались преодолеть методологи­ческий кризис уходом во внешнелингвистическую проблематику. Ф. де Соссюр прямо отмечает, что к внешней лингвистике относится и такая многократно изучавшаяся проблема, как заимствования: коль скоро сло­во вошло в систему языка, уже не имеет значения с точки зрения этой системы, как слово в ней появилось.

Ф. де Соссюр подчеркивал, что внешняя лингвистика не менее важна и нужна, чем внутренняя, но само это разграничение давало возмож­ность сосредоточиться на внутренней лингвистике, игнорируя внешнюю. Хотя среди лингвистов послесоссюровскои эпохи были ученые, активно занимавшиеся помимо внутреннелингвистических проблем и внешне-лингвистическими (часть пражцев, Е. Д. Поливанов), однако в целом лингвистика первой половины XX в. могла сосредоточиться на круге внутреннелингвистических вопросов. Сам же Ф. де Соссюр дважды в программу своего курса включал заключительную лекцию на тему «Лингвистика речи» и оба раза не прочитал ее.

Из чего же строится язык, согласно Ф. де Соссюру? Он пишет: «Язык есть система знаков, выражающих понятия, а следовательно, его можно сравнить с письменностью, с азбукой для глухонемых, с символическими обрядами, с формами учтивости, с военными сигналами и т. д. и т. п. Он только наиважнейшая из этих систем». В связи с этим лингвистика языка рассматривается как главная часть еще не созданной науки, изу­чающей знаки вообще; эту науку Ф. де Соссюр назвал семиологией. Ана­логичные идеи развивал в этот период не только он. Еще раньше его об этом писал американский ученый Ч. С. Пирс (1839—1914), идеи которо­го, однако, остались Ф. де Соссюру неизвестными. Пирс предложил для данной науки другой термин — «семиотика», который в конечном итоге и закрепился. Если другие науки связаны с лингвистикой лишь косвен­но, через речь, то семиология (семиотика) должна описывать основные свойства знаков, в том числе и языковых.

Знак, согласно Ф. де Соссюру, двусторонняя единица. Ф. де Соссюр отверг традиционную точку зрения, восходившую еще к Аристотелю, со­гласно которой языковая единица, прежде всего слово, непосредственно связана с тем или иным элементом действительности («слово называет предмет»). Он писал: «Языковой знак связывает не вещь и ее название, а понятие и акустический образ. Этот последний является... психическим отпечатком звучания, представлением, получаемым нами о нем посредством наших органов чувств». Позже в тексте курса, однако, имеющие явно психические ассоциации термины «понятие» и «акустический об­раз» заменяются на более нейтральные: соответственно на «означаемое» и «означающее». Две стороны знака неотделимы друг от друга так же, как две стороны листа бумаги.

Среди свойств знака выделяются два основных: произвольность и линейность. Многовековой спор платоновской и аристотелевской тради­ций Ф. де Соссюр как бы прекратил естественным для эпохи позитивизма принятием аристотелевской точки зрения в самой последовательной ее форме: означаемое с означаемым не имеют никакой естественной связи; звукоподражания и подобная им лексика, если и имеют иногда какую-то связь такого рода, «занимают в языке второстепенное место». Линейность характеризует лишь одну сторону знака — означаемое — и подразумевает его протяженность, имеющую одно измерение.

Следующий вопрос — противоречие между неизменностью и измен­чивостью знака. С одной стороны, знак навязывается по отношению к пользующемуся им коллективу. По словам Ф. де Соссюра, «языковой коллектив не имеет власти ни над одним словом; общество принимает язык таким, какой он есть». Из этого положения, в частности, следует тезис о невозможности какой-либо сознательной языковой политики, подвер­гавшийся в дальнейшем критике, особенно в советской лингвистике, тем более что в связи с этим Ф. де Соссюр прямо пишет про «невозможность революции в языке». Подчеркивается, что «язык устойчив не только по­тому, что он привязан к косной массе коллектива, но и вследствие того, что он существует во времени». «Сопротивление коллективной косности любым языковым инновациям» — реальный факт, тонко подмеченный Ф. де Соссюром, но в то же время он не мог не признавать, что инновации все же существуют и всякий функционирующий в обществе язык меняет­ся. Любопытно, что Ф. де Соссюр делает в связи с этим прогноз о будущем ставшего популярным незадолго до создания его курса языка эсперанто: если он получит распространение, то начнет изменяться. Прогноз подтвер­дился.

Выход между неизменчивостью и изменчивостью Ф. де Соссюр нахо­дит во введении диалектического принципа антиномии (влияние диа­лектики Г. Гегеля на «Курс» не раз отмечалось). Языковой знак может использоваться, только оставаясь неизменным, и в то же время он не может не меняться. При изменении знака происходит сдвиг отношения между означаемым и означающим.

Данное диалектическое противоречие тесно связано со вторым зна­менитым противопоставлением курса: противопоставлением синхронии и диахронии. Введение последнего дало возможность коренным образом изменить всю направленность лингвистики XX века по сравнению с тем, что было принято в предыдущем веке.

Ф. де Соссюр выделил две оси: ось одновременности, где располагают­ся сосуществующие во времени явления и где исключено вмешательство времени, и ось последовательности, где каждое отдельное явление распола­гается в историческом развитии со всеми изменениями. Важность выде­ления осей он считал основополагающей для всех наук, пользующихся понятием значимости (см. ниже). По его мнению, в связи с двумя осями необходимо различать две лингвистики, которые никак не должны совме­щаться с друг другом. Эти две лингвистики названы синхронической (свя­зана с осью одновременности) и диахронической (связана с осью последова­тельности), а состояние языка и фаза эволюции — соответственно синхронией и диахронией.

Безусловно, соответствующее различие неявно учитывалось и до Ф. де Соссюра. Он сам вполне справедливо упоминает о строго син­хронном характере грамматики Пор-Рояля; как мы выше отмечали, до XVIII в. вся лингвистика была в своей основе синхронной. Понимание различий между двумя видами лингвистического описания наблюда­лось и в науке XIX в., особенно четко — у Г. Пауля, который писал, что прежде чем изучать историю языка, надо как-то описать отдельные его состояния. Описательная лингвистика у Г. Пауля и раннего И. А. Бодуэ-на де Куртенэ — это прежде всего синхронная лингвистика. Однако разграничение Ф. де Соссюра, проведенное с предельной последователь­ностью, имело методологическое значение в двух отношениях.

Во-первых, дососсюровская лингвистика нередко смешивала син­хронию и диахронию. Типичный пример — традиционное описание ело вообразования, где постоянно смешивались продуктивные, действующие в данный момент времени модели и «окаменевшие» остатки моделей про­шлого, на равных правах изучались реальные корни и аффиксы и упро­щенные элементы былых эпох. Другой пример — упомянутое выше изуче­ние заимствований. Во-вторых, что еще важнее, менялась система приоритетов. Описательная лингвистика если и учитывалась, то лишь как «нижний этаж» языкознания, как более практическая, чем научная дисциплина. Как мы уже отмечали, она считалась занятием, достойным автора гимназического учебника или чиновника колониальной админи­страции, а не университетского профессора. К тому же описательной лин­гвистике полагалось лишь регистрировать факты, объяснение которых могло быть, по мнению науки XIX в., лишь историческим (в странах фран­коязычной культуры, правда, последняя точка зрения не проводилась столь последовательно, как в Германии). «Уравнивание» синхронической линг­вистики с диахронической реабилитировало первую.

Реально Ф. де Соссюр пошел еще дальше. Хотя в отличие от внешней лингвистики в «Курсе» имеется большой раздел, посвященный диа­хронической лингвистике (и сам Ф. де Соссюр почти всю свою научную деятельность посвятил ей), выдвинутое им представление о системности синхронии и несистемности диахронии как бы ставило первую выше вто­рой. Кроме того, в «Курсе» прямо говорится: «Лингвистика уделяла слиш­ком большое место истории, теперь ей предстоит вернуться к статической точке зрения традиционной грамматики (типа грамматики Пор-Рояля. — В. А.), но уже понятой в новом духе, обогащенной новыми приемами и обновленной историческим методом, который, таким образом, косвенно помогает лучше осознавать состояния языка». Итак, речь идет не просто об уравнении двух лингвистик, а о новом витке спирали, о переходе на новом уровне к преимущественно синхронной лингвистике. Как разгра­ничение языка и речи давало возможность временно отвлечься от суще­ствования лингвистики речи, так и разграничение синхронии и диахро­нии открывало путь к сосредоточению на синхронической лингвистике, к началу XX в. по теоретическому и особенно методологическому уровню значительно отстававшей от диахронической.

Такой подход казался слишком нетрадиционным даже для многих языковедов, стремившихся выйти за рамки младограмматизма. Видная советская лингвистка 20—30-х гг. Р. О. Шор, по инициативе и под ре­дакцией которой «Курс» впервые был издан по-русски, писала, что дан­ный компонент соссюровской концепции отражает «стремление обосно­вать научность неисторичного описательного подхода к языку». Не принял именно это положение и А. Мейе, в целом высоко ценивший своего учи­теля. Идея об историзме как обязательном свойстве гуманитарного ис­следования и о превосходстве исторической лингвистики над описатель­ной многим казалась незыблемой. Однако именно отказ от нее дал возможность науке о языке выйти из теократического и методологичес­кого кризиса, в котором она оказалась в начале XX в. С другой стороны, многие ученые не согласились с тезисом Ф. де Соссюра о несистемности диахронии, случайном характере языковых изменений; см. его слова: «Изменения никогда не происходят во всей системе в целом, а лишь в том или другом из ее элементов, они могут изучаться только вне ее». Как мы будем еще говорить, очень скоро в структурной лингвистике появился системный подход к диахронии.

Отметим и то, что концепция Ф. де Соссюра не только не разреши­ла вызывавший столько споров вопрос о причинах языковых измене­ний, но просто сняла его с повестки дня. Ф. де Соссюр подчеркивал «случайный характер всякого состояния». При произвольной связи озна­чаемого с означающим языковое изменение в принципе может быть каким угодно, лишь бы оно было принято языковым коллективом. Безусловно, и такая точка зрения удовлетворяла не всех, иной была, например, концепция Е. Д. Поливанова.

Понятие синхронии у Ф. де Соссюра было в определенной степени двойственным. С одной стороны, она понималась как одновременное суще­ствование тех или иных явлений, как некоторое состояние языка, или, как позже стали писать, «языковой срез». Однако в один и тот же момент времени в языке могут сосуществовать разносистемные явления, а также явления с диахронической окраской: архаизмы, неологизмы и пр. С другой стороны, подчеркивалась системность синхронии, полное отсутствие в ней фактора времени. Двойственное понимание синхронии давало воз­можность выбора одной из более последовательных точек зрения: либо синхронию можно было понимать как состояние языка, либо как систему языка. Первый подход был позже свойствен пражцам, второй — глоссематикам, хотя те и другие шли от концепции Ф. де Соссюра.

В связи с противопоставлением синхронии и диахронии в «Курсе» рассматривается вопрос о законах в лингвистике, вызывавший столько споров в предшествующий период. Ф. де Соссюр подчеркивает, что еди­ного понятия такого рода не существует, законы в синхронии и диахронии принципиально различны. Закон в диахронии понимается у Ф. де Сос­сюра в целом так же, как и у младограмматиков: он императивен, «на­вязан языку», но не является всеобщим и имеет лишь частный харак­тер. Прямо противоположный характер имеют законы в синхронии, не признававшиеся наукой XIX в., — они общи, но не императивны. Син­хронический закон «только констатирует некое состояние». В целом же Ф. де Соссюр, как и его непосредственные предшественники — позд­ние младограмматики, относился к понятию закона достаточно осто­рожно и подчеркивал, что точнее следует говорить просто о синхрони­ческих и диахронических фактах, которые не являются законами в полном смысле слова.

Переходя к основным принципам синхронической лингвистики, Ф. де Соссюр подчеркивает, что «составляющие язык знаки представляют собой не абстракции, а реальные объекты», находящиеся в мозгу гово­рящих. Однако он указывает, что единицы языка нам непосредственно не даны, что нельзя считать таковыми, например, слова или предложе­ния. В этом пункте «Курс общей лингвистики» решительно порывает с предшествующей традицией, считавшей языковые единицы, прежде всего слова, заранее заданными (что не исключало возможности выра­ботки критериев членения на слова в отдельных неясных случаях). Если дососсюровская лингвистика шла от понятия языковой единицы, то Ф. де Соссюр шел прежде всего от нового для языкознания понятия значимости.

Для уяснения этого понятия Ф. де Соссюр проводит аналогию языка с более простой семиотической системой — игрой в шахматы: «Возьмем коня: является ли он сам по себе элементом игры? Конечно, нет, потому что в своей чистой материальности вне занимаемого им поля на доске и прочих условий игры он ничего для игрока не представляет; он становит­ся реальным и конкретным элементом в игре лишь постольку, поскольку он наделен значимостью и с нею неразрывно связан... Любой предмет, не имеющий с ним никакого сходства, может быть отождествлен с конем, если только ему будет придана та же значимость». То же и в языке: несущественно, имеет ли языковая единица звуковую или какую-либо иную природу, важна ее противопоставленность другим единицам.

Понятию значимости Ф. де Соссюр придавал исключительную важ­ность: «Понятие значимости в конечном счете покрывает и понятие единицы, и понятие конкретной языковой сущности, и понятие языко­вой реальности». Согласно Ф. де Соссюру, язык — «система чистых значимостей»; «Язык есть система, все элементы которой образуют це­лое, а значимость одного элемента проистекает только из одновременно­го наличия прочих». И далее: «В языке нет ничего, кроме различий». Такое понимание языка не согласуется с идеями более ранних разделов «Курса» о языке как хранящейся в мозгу системе и об означающем как «акустическом образе». И еще одно существенное противоречие: то знак имеет собственные свойства, то в нем нет ничего, кроме отноше­ния к другим знакам.

Другое важнейшее для Ф. де Соссюра понятие, наряду со значимо­стью, — понятие формы, противопоставленной субстанции. И мыслитель­ная, и звуковая субстанции сами по себе аморфны и неопределенны, но язык служит посредствующим звеном между мыслью и звуком, накла­дывая на них некоторую сетку отношений, то есть форму. Согласно Ф. де Соссюру, «язык — это форма, а не субстанция». В этом месте «Курса» совершенно очевидно влияние В. фон Гумбольдта, проявляющееся и в тер­минологии. Расходясь с В. фон Гумбольдтом по проблеме епег§е1а — ег§оп, Ф. де Соссюр сошелся с ним в данном пункте.

Ф. де Соссюр не отрицал важности проблемы языковых единиц, в частности слова; он замечал: «Слово, несмотря на все трудности, связан­ные с определением этого понятия, есть единица, неотступно представля­ющаяся нашему уму как нечто центральное в механизме языка». Безус­ловно, здесь признается психолингвистическая важность слова. Это замечание также не согласуется с идеей о том, что в языке нет ничего, кроме различий. Однако в первую очередь для Ф. де Соссюра важна система различий, система значимостей, то есть языковая структура (само­го термина «структура» в «Курсе» нет, но лингвистика, следовавшая его идеям, очень скоро стала называться структурной). Единицы при таком подходе — лишь нечто производное: «В языке, как и во всякой семиоло-гической системе, то, что отличает один знак от других, и есть все то, что его составляет. Различие создает отличительное свойство, оно же создает значимость и единицу». Общее признание значимостного подхода в струк­турной лингвистике не означало единства точек зрения. Как и в случае с синхронией и диахронией, можно было приходить к разным точкам зрения, отталкиваясь от разных высказываний Ф. де Соссюра, приходить к разным выводам, либо считая язык системой чистых отношений (глоссематика), либо признавая за единицами собственные свойства (пражцы, Московская школа).

Среди отношений между членами языковой системы выделяются два основных типа. Во-первых, это отношения, основанные на линейном характере языка, отношения элементов, которые «выстраиваются один за другим в потоке речи». Такие отношения Ф. де Соссюр назвал синтагма­тическими. Другой тип отношений связан с тем, что языковые единицы ассоциируются с другими единицами в памяти (например, связываются между собой однокоренные слова, слова со сходством значения и т. д.). Такие отношения Ф. де Соссюр назвал ассоциативными. Позднее, в связи с полным отказом от психологизма в структурной лингвистике, вместо ассоциативных отношений стали говорить о парадигматических, при этом такие отношения обычно понимали более узко, чем ассоциативные отно­шения у Ф. де Соссюра: лишь как отношения, имеющие некоторое фор­мальное выражение. Отметим, что, выдвигая в общей теории принцип «от отношений к единицам», Ф. де Соссюр при любой конкретизации своей теории, в том числе при выделении типов отношений, возвращался к более привычному пути «от единиц к отношениям». Остается неясным, как можно было бы определить два типа отношений при последовательном проведе­нии принципа «в языке нет ничего, кроме различий». Но само выделение двух типов отношений выявляло два основных класса явлений, которые описывались в традиционных грамматиках начиная с александрийцев. В связи с этим, не отрицая традиционного разделения грамматики на морфо­логию и синтаксис, Ф. де Соссюр предлагает другое членение: на теорию синтагм и теорию ассоциаций; в пределах морфологии, синтаксиса и лек­сикологии содержится проблематика, относящаяся как к первой, так и ко второй теории.

Наименее интересны в «Курсе общей лингвистики» разделы, посвященные диахронической лингвистике, а также фонологии. Здесь Ф. де Соссюр был менее оригинален. В общетеоретической части гово­рится о том, что «фонемы — это прежде всего оппозитивные, относи­тельные и отрицательные сущности», однако фонологический раздел книги гораздо более традиционен, основное внимание здесь уделено тем признакам, которые Ф. де Соссюр однозначно относил к речевым (вплоть до строения гортани). Хотя в диахронической части «Курса» говорится и о лингвистической географии, и о лингвистической палеонтологии, и о других сюжетах, традиционно включавшихся в подобные издания, но вопреки этому диахроническая часть (и книга вообще) завершается уже упоминавшейся знаменитой фразой: «Единственным и истинным объек­том лингвистики является язык, рассматриваемый в самом себе и для себя ».

Концепция Ф. де Соссюра содержала в себе немало противоречий. Некоторые из них определялись историей подготовки к печати «Курса», составленного из разнородных и читавшихся в разное время лекций. Но многое было связано и с тем, что швейцарский ученый не успел прорабо­тать свою концепцию до конца (из-за чего его лекции и не предназнача­лись к печати). Но и публикация «Курса» в том виде, в котором он стал известен мировой науке, значила очень много. Ряд идей там оказывался совершенно новым: достаточно назвать попытку рассмотрения языка как системы отношений или принципы семиологии (уже, правда, разрабаты­вавшиеся Ч. Пирсом, концепция которого, однако, вовремя не получила известности). Многие вопросы были впервые четко поставлены в «Курсе». Многие проблемы, над которыми бились поколения языковедов, были Ф. де Соссюром либо более или менее убедительно разрешены, как проблема социального и индивидуального в языке, либо просто «закрыты» (по край­ней мере, для нескольких поколений лингвистов), как проблемы естествен­ной связи звучания и значения, причин изменений в языке.

Но, пожалуй, главным результатом появления «Курса общей линг­вистики» стало выделение круга первоочередных задач науки о языке. Разграничения языка и речи, синхронии и диахронии дали возможность выделить сравнительно узкую дисциплину с определенными границами — внутреннюю синхронную лингвистику. Ее проблематика ограничива­лась одним из трех кардинальных вопросов языкознания, а именно воп­росом «Как устроен язык?». Проблемами «Как развивается язык?» и «Как функционирует язык?», конечно, занимались тоже, но они отошли на второй план. Ограничение тематики давало возможность в этих узких рамках поднять теорию и методологию лингвистики на более высокий уровень.

Конечно, в резком изменении характера науки о языке (как сейчас принято говорить, в смене научной парадигмы) сыграл роль не только Ф. де Соссюр. Как обычно бывает в таких случаях, подобные идеи «но­сились в воздухе» и проявлялись одновременно у разных ученых. Выше уже говорилось об этом в связи с Ф. Ф. Фортунатовым и особенно с И. А. Бодуэном де Куртенэ. Ряд близких к Ф. де Соссюру идей вы­сказал его ученик А. Сеше в изданной еще в 1908 г. книге «Програм­ма и методы теоретической лингвистики» (русский перевод — 2003). Но именно в «Курсе общей лингвистики» новые подходы были вы­сказаны наиболее просто и общедоступно, а разрыв с традицией обо­значен последовательнее всего. Влияние именно этой книги оказалось наиболее значительным.

ЛИТЕРАТУРА

Холодович А. А. О «Курсе общей лингвистики» Ф. де Соссюра // Ф. де Сос­сюр. Труды по языкознанию. М., 1977, с. 9—29.

Зализняк А. А. О «Мемуаре» Ф. де Соссюра // Там же, с. 289—301.

Холодович А. А. Фердинанд де Соссюр. Жизнь и труды // Там же, с. 600— 671.



Слюсарева Н. А. Теория Ф. де Соссюра в свете современной лингвистики. М., 1975.
<< предыдущая страница