Европейская лингвистика XVI-XVII веков - pismo.netnado.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Постпротестантские секты XVI -xviii веков Социане (Унитарии) 1 32.17kb.
1. Стригольники. 70-годы xiv-го века-1427 г. Состояние церковного... 1 126.84kb.
Кутафин Олег Емельянович, академик ран главы II, VI, VII, XIII, XIV... 15 8656kb.
2-х этажный жилой дом галерейного типа на 8 квартир в городе Вологде... 1 16.75kb.
Лекция 13. Общественно-политические учения XVII xviii веков 1 111.84kb.
Попытки выделить среди книжных богатств Древней Руси своды, предвосхищающие... 1 170.34kb.
Россия на рубеже XVII xviii вв 1 141.1kb.
1. Западная Европа в начале средних веков 1 59.71kb.
Элементы статистики и теории вероятности на уроках математики 1 101.29kb.
Православная философия истории 10 2975.1kb.
Рабочая программа по Истории России с древнейших времен до конца... 1 346.07kb.
Конспект урока педагог Матвеевой Валентины Михайловны 1 60.22kb.
Урок литературы «Война глазами детей» 1 78.68kb.
Европейская лингвистика XVI-XVII веков - страница №12/13

Упоминавшееся выше разграничение фонетических дисциплин, по существу, сохранилось у И. А. Бодуэна де Куртенэ до самого конца, хотя терминология менялась. Всю «науку о звуках» он называл фонетикой или фонологией (эти два термина он обычно употреблял как синонимы). В ее составе выделяются антропофоника и психофонетика, а также истори­ческая фонетика. «Антропофоника занимается научным изучением спо­соба возникновения преходящих фонационных явлений, или физиолого-акустических явлений языка, а также взаимных связей между этими явлениями». Антропофоника создает базу для психофонетики, но «только опосредствованно принадлежит к собственно языкознанию, основанному целиком на психологии». Психофонетика же — собственно лингвисти­ческая дисциплина, изучающая «фонационные представления» в челове­ческой психике, а также их связи с другими представлениями: морфоло­гическими и семасиологическими (семантическими). Впоследствии в структурной лингвистике антропофонику стали называть фонетикой, а об­ласть языкознания, изучающую явления, относимые И. А. Бодуэном де Куртенэ к психофонетике, — фонологией; смена терминов была прежде всего связана с отказом от психологизма у большинства фонологов, рабо­тавших после И. А. Бодуэна де Куртенэ, хотя были и ученые, сохранявшие психологический подход к фонеме и даже сам термин «психофонетика», как ученик основателя фонологии Е. Д. Поливанов.

Фонема понимается у И. А. Бодуэна де Куртенэ как минимальная единица психофонетики: «Фонема... есть однородное, неделимое в языко­вом отношении антропофоническое представление, возникающее в душе путем психического слияния впечатлений, получаемых от произношения одного и того же звука». Или другое, но эквивалентное определение фоне­мы, относящееся к тому же году (1899): «Фонемы — это единые, непрехо­дящие представления звуков языка». Таким образом, фонема — психичес­кая единица, существующая вполне объективно (хотя у разных людей звуковые представления могут и не быть одинаковыми). Соответствую­щие антропофонические единицы не являются минимальными: их можно членить и дальше. Однако «фонемы... неделимы психически, т. е. по про­изводимому впечатлению и сохраняемому представлению или психичес­кой картине». Впрочем, такая точка зрения (приведенная цитата относит­ся к 1890 г.) была впоследствии пересмотрена, и в публикациях 1910—1920-х гг. И. А. Бодуэн де Куртенэ уже писал: «Требования науч­ного анализа, который обязан учитывать психические реальности, не по­зволяют нам останавливаться на фонемах»; предлагалось делить фонемы на составляющие произносительные элементы (кинемы) и на составляю­щие слуховые элементы (акусмы). Понятия кинемы и акусмы не приви­лись в лингвистике, но предвосхищали появившуюся много позже концеп­цию дифференциальных признаков фонем.

Теория фонемы И. А. Бодуэна де Куртенэ позволила внести долж­ную строгость в материал, полученный экспериментальной фонетикой, которая развилась во второй половине XIX в. Давно отмечено, что еще составители древних алфавитов были «стихийными фонологами»: среди фонетических различий, как правило, принимались в расчет лишь те, которые имели психологическую значимость для носителей языка. Фонетика в лингвистических традициях, конечно, не имела четких про­цедур для разграничения фонем и вариантов фонем, однако опять-таки стихийно, не всегда последовательно она работала в основном с фонемами уже хотя бы потому, что не имеющие фонологической значимости фонетические различия в большинстве просто не замечались. Однако как только фонетика начала изучаться с помощью приборов, даже самых несовершенных, выяснилось, что приборы обладают слишком большой различительной силой по сравнению с нуждами лингвистики: выяви­лись фонетические различия, которые ни носители языка, ни языковеды просто не замечали. Стало ясно, что для лингвистических потребностей нужны критерии, отличные от чисто физических (акустических или артикуляторных). Самым естественным путем для объяснения был путь психологический, вполне справедливо отражающий «языковое чутье» носителей языка. Такова и была концепция основателя фонологии как особой дисциплины И. А. Бодуэна де Куртенэ и его ученика Е. Д. Поли­ванова. Однако невозможность строго объективного описания психоло­гии (по крайней мере, в то время) и субъективность психологических критериев привели к тому, что большинство лингвистов, работавших после И. А. Бодуэна де Куртенэ, переняв от него идею о разграничении звука и фонемы, старались очистить понятие фонемы от психологизма, вырабо­тать строго объективные критерии для выделения фонем.

Морфема также понималась И. А. Бодуэном де Куртенэ психологи­чески, см. сравнительно раннее его определение 1895 г.: «Морфема — любая часть слова, обладающая самостоятельной психической жизнью и далее неделимая с этой точки зрения (то есть с точки зрения самостоя­тельной психической жизни). Это понятие охватывает, следовательно, ко­рень... все возможные аффиксы, как суффиксы, префиксы, окончания ... и так далее». Здесь было важно уже то, что в предшествующей лингвистике были уже понятия корня и аффикса (с последующими подразделениями), но не было общего родового понятия. Позднее И. А. Бодуэн де Куртенэ, как уже отмечалось выше, перестал рассматривать морфему как минималь­ную часть слова и стал выделять морфемы независимо от слов. Лишь в самых ранних работах 1870-х гг. он исходил из традиционных представ­лений: «Окончания не существуют; существуют только произносимые слова... Окончания мы выделяем из слов для научных целей» (ср. похо­жие высказывания А. А. Потебни о корне). Однако позже И. А. Бодуэн де Куртенэ подчеркивал психологическую реальность морфемы: «На все морфологические элементы языкового мышления — морфемы, синтаг­мы... — следует смотреть не как на научные фикции или измышления, а только как на живые психические единицы». Доказательством «реально-психического существования» морфем он считал обмолвки типа брыками ногает, вертом хвостит. Вообще И. А. Бодуэн де Куртенэ подчеркивал, что «для объективного наблюдателя и исследователя не должно быть ни в языковом мышлении, ни в языковом общении ничего ложного, ничего ошибочного». В речевых ошибках и обмолвках (а также в народных этимологиях, которые очень интересовали ученого) тоже проявляются зако­номерности языка. Такой подход впоследствии развил ученик И. А. Боду­эна де Куртенэ Л. В. Щерба. Признавал психологическую реальность И. А. Бодуэн де Куртенэ и за частями речи: он соглашался с В. А. Богоро-дицким, называвшим их «действительными категориями нашего ума».

Активно восстанавливая в правах синхронное языкознание, И. А. Бо­дуэн де Куртенэ много занимался и вопросами исторического развития языков. Здесь он в отличие от большинства младограмматиков стремился не ограничиться анализом конкретных фактов, а выявлять общие закономерности. В то же время он, как и большинство других языковедов конца XIX — начала XX в., решительно отверг идеи стадиальности как научно не обоснованные (в связи с этим он не принимал и традиционное деление языков на флективные, агглютинативные и т. д., считая его слиш­ком упрощающим реальную ситуацию: скажем, в русском языке есть и флексия, и агглютинация, и инкорпорация). Достаточно скептически от­носился он и к идее реконструкции праязыков, видя в ней проявление «археологического характера» языкознания XIX в.

Рассматривая историю языков, И. А. Бодуэн де Куртенэ в наиболь­шей степени старался выявить причины языковых изменений и общие тенденции таких изменений в тех или иных конкретных языках. Говоря о причинах изменений, он отчасти развивал идеи Г. Пауля, но рассматри­вал данный вопрос значительно более подробно. Уже в ранней работе «Не­которые общие замечания о языковедении и языке» он выделял пять фак­торов, вызывающих развитие языка. Это привычка (бессознательная память), стремление к удобству, бессознательное забвение и непонимание, бессозна­тельное обобщение, бессознательное стремление к дифференциации. По­зднее из этих факторов И. А. Бодуэн де Куртенэ особо выделял стремление к удобству, к разного рода экономии работы: работы мускулов, работы нервных разветвлений, работы центрального мозга. В результате такой экономии упрощаются сложные звуки и сочетания звуков, увеличивается регулярность морфологической системы и т. д. Идея об экономии работы как причине изменений, сформулированная И. А. Бодуэном де Куртенэ, получила развитие в лингвистике XX в., здесь можно выделить прямую линию: Е. Д. Поливанов, Р. Якобсон, А. Мартине.

Экономии и упрощению, однако, согласно И. А. Бодуэну де Куртенэ, противостоит консерватизм носителей языков, стремление сохранить язык в неизменном виде. Не раз ученый указывал, что наиболее радикальные изменения происходят в речи детей, всегда как-то упрощающих то, что они слышат от взрослых; однако в дальнейшем это «новаторство» в большей или меньшей степени сглаживается. Особенно заметно принцип экономии работает, если целый коллектив меняет язык (ситуация субстрата): ряд сложных характеристик перенимаемого языка не воспринимается. При конкуренции языков при прочих равных условиях побеждает более про­стой.

Языковые изменения И. А. Бодуэн де Куртенэ понимал как систем­ные, связанные с проявлением той или иной общей тенденции. Этим его подход отличался от подхода Ф. де Соссюра, отрицавшего системность ди­ахронии. И. А. Бодуэн де Куртенэ, в частности, старался выявить общее направление развития конкретных языков. Скажем, в польском языке он отмечал сглаживание количественных противопоставлений в фонологии и их усиление в морфологии. Под эту общую формулировку он подводил внешне разнородные явления: исчезновение противопоставления кратких и долгих гласных, утрата силовым ударением смыслоразличительной роли, появление особого склонения числительных, усиление различий между глаголами однократного и многократного действия и т. д. Для русского языка он отмечал общую тенденцию к ослаблению противопоставлений гласных и, наоборот, к усилению противопоставления согласных. Такого рода тенденции не только выявлялись в прошлом, но и проецировались в будущее.

И. А. Бодуэн де Куртенэ одним из первых в мировой науке ставил вопрос о лингвистическом прогнозировании. Отметим, что спустя почти столетие гипотезу ученого о развитии русской системы гласных и соглас­ных проверил М. В. Панов и пришел к выводу, что она действовала и на протяжении XX в.

Рассмотрение конкретных тенденций истории конкретных языков не означало, что И. А. Бодуэн де Куртенэ отказывался от выявления более общих закономерностей. Наоборот, он подчеркивал, что существуют уни­версальные лингвистические закономерности, что они в принципе одина­ковы для фонетики, морфологии и синтаксиса. Однако, отказавшись от стадий, он не мог предложить вместо них ничего, кроме самых общих поло­жений об экономии работы. Для выдвижения гипотез в области диахро­нической типологии тогда еще слишком мало было накоплено фактов.

Говоря о языковых изменениях, И. А. Бодуэн де Куртенэ, как и боль­шинство лингвистов его времени, подчеркивал их эволюционный харак­тер. В то же время им отмечалась и дискретность изменений: «Жизнь языка не представляет собой непрерывной продолжительности. Только у индивидуумов имеет место развитие в точном понимании этого слова. Языку же племени свойственно прерывающееся развитие». Здесь уже на­чинают появляться идеи, которые потом стали преобладающими в диах­ронической лингвистике у структуралистов. Подчеркивая бессознатель­ный характер обычных изменений, И. А. Бодуэн де Куртенэ в отличие от Ф. де Соссюра вполне допускал и сознательное вмешательство человека в язык. Он писал, что «язык не есть ни замкнутый в себе организм, ни непри­косновенный идол, он представляет собой орудие и деятельность. И чело­век не только имеет право, но это его социальный долг — улучшать свои орудия в соответствии с целью их применения и даже заменить уже суще­ствующие орудия другими, лучшими. Так как язык неотделим от челове­ка и постоянно сопровождает его, человек должен владеть им еще более полно и сделать его еще более зависимым от своего сознательного вмеша­тельства, чем это мы видим в других областях психической жизни». В связи с этим И. А. Бодуэна де Куртенэ очень интересовали случаи такого вмешательства самого разнообразного рода: нормирование литературных языков, формирование разного рода тайных языков и арго и, наконец, со­здание так называемых искусственных языков типа эсперанто. Со второй половины XIX в. эти языки начали получать распространение, но их авто­ры были любителями в лингвистике, а профессиональные ученые обычно полностью игнорировали такие языки. И. А. Бодуэн де Куртенэ здесь был исключением. Он указывал, что, коль скоро язык эсперанто имеет своих носителей, нет принципиальной разницы между ним и другими языками, а разница между эсперанто и «естественными языками» с точки зрения их сознательного конструирования лишь количественная.

Если языковеды XIX в., обычно погруженные в историю, не обращали внимания на практические применения науки о языке, то И. А. Бодуэн де Куртенэ всегда придавал вопросу о связи языкознания с практикой большое значение, хотя при этом он отмечал, что в его время такие связи были довольно невелики. Он писал по вопросам обучения языку, участвовал в разработке проекта реформы русской орфографии, подготовленного еще за несколько лет до революции, но осуществленного лишь в 1917—1918 гг. Среди прочих практических применений языкоз­нания он выделял и политическое: «его данные служат одним из средств объективного определения и теоретического установления национального или государственного единства». В ряде работ, написанных начиная с 1905 г., И. А. Бодуэн де Куртенэ пытался дать такого рода рекомендации для язы­ковой политики в России. Свою точку зрения он выражал так: «Не тот или иной язык мне дорог, а мне дорого право говорить и учить на этом языке. Мне дорого право человека оставаться при своем языке, выбирать его себе, право не подвергаться отчуждению от всесторонней употребляе­мости собственного языка, право людей свободно самоопределяться и груп­пироваться, тоже на основании языка». Он выступал против принудитель­но навязываемого гражданам государственного языка и отстаивал права национальных меньшинств на обучение на родном языке и обращение в административные учреждения на нем. Тогда эти идеи не были приняты и даже повлекли за собой преследования ученого, но после революции близкая концепция была положена в основу работы по языковому строи­тельству, в которой активно участвовали и ученики И. А. Бодуэна де Куртенэ.

Трудно перечислить все идеи И. А. Бодуэна де Куртенэ, которые по­лучили то или иное развитие в лингвистике XX в. Наряду с тем, о чем говорилось выше, можно упомянуть, что он предвосхитил концепцию язы­ковых союзов Н. Трубецкого, впервые обратил внимание на важность для лингвистики изучения языковых расстройств (афазий), что нашло разви­тие у Р. Якобсона и др.

Некоторые лингвисты, в том числе Л. В. Щерба и особенно Е. Д. По­ливанов, даже считали, что концепция Ф. де Соссюра не содержала ничего принципиально нового по сравнению с тем, о чем И. А. Бодуэн де Куртенэ писал намного раньше. В целом, однако, непосредственное влияние идей И. А. Бодуэна де Куртенэ и тем более Н. В. Крушевского уступало влия­нию «Курса общей лингвистики» Ф. де Соссюра. В наибольшей степени их концепции воздействовали на отечественных и восточноевропейских ученых, в том числе на членов Пражского лингвистического кружка, хотя они были известны и таким ученым, как А. Мейе и Л. Ельмслев. Идеи Н. В. Крушевского и И. А. Бодуэна де Куртенэ о статике и динамике были интереснее и глубже, чем идеи Ф. де Соссюра о синхронии и ди ахронии. И. А. Бодуэн де Куртенэ писал в 1897 г.: «В языке, как и во­обще в природе, всё живет. Всё движется, всё изменяется. Спокойст­вие, остановка, застой — явление кажущаяся; это частный случай движения при условии минимальных изменений. Статика языка есть только частный случай его динамики». Оба этих ученых пытались в отличие от Ф. де Соссюра изучать языковые изменения в системе и выявлять причины этих изменений. Но для науки первой половины XX в. важнее было решительно размежеваться со старой научной па­радигмой; поэтому более простые идеи Ф. де Соссюра, дававшие воз­можность полностью отвлекаться от исторического подхода к языку, оказались более востребованными. Из концепции И. А. Бодуэна де Куртенэ в первую очередь были приняты его статические идеи, осо­бенно понятия фонемы и морфемы. Однако позже ряд идей и подхо­дов Н. В. Крушевского и И. А. Бодуэна де Куртенэ стали достоянием мировой лингвистики через посредство Н. Трубецкого, Р. Якобсона, Е. Куриловича и др. В одной из статей И. А. Бодуэн де Куртенэ дал прогноз развития науки о языке на XX век. Очень большой процент предсказания оправдался.

В 2004 г. переиздана его книга «Введение в языковедение» с приложением составленного ученым «Сборника задач».

ЛИТЕРАТУРА

Бодуэн де Куртенэ И. А. Николай Крушевский, его жизнь и научные

труды // Бодуэн де Куртенэ И. А. Избранные труды по общему

языкознанию, т. 1. М., 1963, с. 146—202. Щерба Л. В. И. А. Бодуэн де Куртенэ и его значение в науке о языке

(1845—1929) // Щерба Л. В. Избранные работы по русскому языку. М., 1957, с. 85—96.

И. А. Бодуэн де Куртенэ: К 30-летию со дня смерти. М., 1960. Шарадзенидзе Т. С. Лингвистическая теория И. А. Бодуэна де Куртенэ и ее место в языкознании XIX—XX веков. М., 1980. Алпатов В. М. Сто лет спустя, или сбываются ли прогнозы? // Вопросы языкознания. 2003. № 2.

ФЕРДИНАНД ДЕ СОССЮР

К началу XX в. недовольство не только младограмматизмом, но, шире, всей сравнительно-исторической парадигмой стало широко распростра­ненным. Главная задача языкознания XIX в. — построение сравнительной фонетики и сравнительной грамматики индоевропейских языков — была в основном решена младограмматиками (сделанные в начале XX в. откры­тия, прежде всего установление чешским ученым Б. Грозным принадлеж­ности хеттского языка к индоевропейским, частично меняли конкретные построения, но не влияли на метод и теорию). Для столь же детальных реконструкций других языковых семей еще не пришло время, поскольку там не был закончен процесс сбора первичного материала. Но все более ясным становилось, что задачи лингвистики не исчерпываются реконст­рукцией праязыков и построением сравнительных фонетик и грамматик. В частности, в течение XIX в. значительно увеличился имевшийся в распо­ряжении ученых фактический материал. В упоминавшемся выше компен­диуме начала XIX в. «Митридат» перечислялось около 500 языков, многие из которых были известны лишь по названиям, а в подготовленной в 20-х гг. XX в. А. Мейе и его учеником М. Коэном энциклопедии «Языки мира» фиксировалось уже около двух тысяч языков. Однако для описания боль­шинства из них не существовало разработанного научного метода уже хотя бы потому, что история их была неизвестна. Третировавшаяся компа­ративистами «описательная» лингвистика по своей методологии не ушла далеко по сравнению с временами Пор-Рояля. В начале XX в. появляются и жалобы на то, что языкознание «оторвано от жизни», «погружено в старину». Безусловно, методы компаративистики, отшлифованные младог­рамматиками, достигли совершенства, но имели ограниченную примени­мость, в том числе не могли ничем помочь в решении прикладных задач. Наконец, как уже упоминалось, компаративистику постоянно критикова­ли за неумение объяснить причины языковых изменений.

Если в Германии младограмматизм продолжал безраздельно гос­подствовать всю первую четверть XX в., а его «диссиденты» не отверга­ли главные его методологические принципы, прежде всего принцип ис­торизма, то на периферии тогдашнего лингвистического мира с конца

XIX в. все более проявлялись стремления подвергнуть сомнению сами
методологические основы преобладающей лингвистической парадигмы

XX в. К числу таких ученых относились У. Д. Уитни и Ф. Боас в США,


Г. Суит в Англии и, безусловно, рассмотренные выше Н. В. Крушевский
и И. А. Бодуэн де Куртенэ в России. Особенно сильной оппозиция ком­
паративизму как всеобъемлющей методологии всегда была во Франции
и, шире, в обладавших культурным единством франкоязычных стра­
нах, в число которых входили также франкоязычная часть Швейцарии и Бельгии. Здесь никогда не исчезали традиции грамматики Пор-Рояля, сохранялся интерес к изучению общих свойств языка, к универсальным теориям. Именно здесь и появился «Курс общей лингвистики» Ф. де Соссюра, ставший началом нового этапа в развитии мировой нау­ки о языке.

Фердинанд де Соссюр (1857—1913) прожил внешне небогатую со­бытиями, но полную внутреннего драматизма жизнь. Ему так и не дове­лось узнать о мировом резонансе его идей, которые он при жизни не собирался публиковать и даже не успел последовательно изложить на бумаге.

Ф. де Соссюр родился и вырос в Женеве, основном культурном цен­тре Французской Швейцарии, в семье, давшей миру нескольких видных ученых. С юности он интересовался общей теорией языка, однако в соот­ветствии с традициями его эпохи специализацией молодого ученого стала индоевропеистика. В 1876—1878 гг. он учился в Лейпцигском универси­тете, тогда ведущем центре незадолго до этого сформировавшегося младограмматизма; там в это время работали К. Бругман, Г. Остхоф, А. Лескин. Затем, в 1878—1880 гг., Ф. де Соссюр стажировался в Берлине. Главный труд, написанный им в период пребывания в Германии, — книга «Мемуар» о первоначальной системе гласных в индоевропейских языках», закончен­ная автором в возрасте 21 года. Это была единственная книга Ф. де Соссю­ра, изданная при его жизни.

Как пишет о «Мемуаре» академик А. А. Зализняк, это — «книга исключительной судьбы. Написанная двадцатилетним юношей, она столь сильно опередила свое время, что оказалась в значительной мере отверг­нутой современниками и лишь 50 лет спустя как бы обрела вторую жизнь... Эта книга справедливо рассматривается как образец и даже своего рода символ научного предвидения в лингвистике, предвидения, основанного не на догадке, а представляющего собой естественный про­дукт систематического анализа совокупности имеющихся фактов». Те­мой книги было установление первоначальной системы индоевропейских гласных и сонантов в связи с теорией индоевропейского корня. Многое здесь уже было установлено предшественниками Ф. де Соссюра — мла­дограмматиками. Однако им был сделан принципиально новый вывод, который, как пишет А. А. Зализняк, «состоял в том, что за видимым беспорядочным разнообразием индоевропейских корней и их вариантов скрывается вполне строгая и единообразная структура корня, а выбор вариантов одного и того же корня подчинен единым, сравнительно про­стым правилам». В связи с этим Ф. де Соссюр выдвинул гипотезу о существовании в праиндоевропейском языке особого типа звуковых еди­ниц, не сохранившихся в известных по текстам языках и введенных исключительно из соображений системности; эти единицы получили несколько позднее название ларингалов. Фактически речь шла об осо­бых фонемах, хотя этого термина в современном смысле тогда еще не было. Идея системности языка, впоследствии ставшая для Ф. де Соссюра основополагающей, проявилась уже в этой ранней работе. Эта идея резко отличалась от методологических принципов младограмматиков, работав­ших с изолированными историческими фактами. Лишь после изданной в 1927 г. работы Е. Куриловича, подтвердившего реальность одного из ларингалов данными вновь открытого хеттского языка, гипотеза Ф. де Соссюра получила развитие в индоевропеистике.

«Мемуар о первоначальной системе гласных в индоевропейских язы­ках» опубликован на русском языке в наиболее полном издании работ уче­ного: Ф. де Соссюр. Труды по языкознанию. М., 1977, с. 302—561.

Пребывание Ф. де Соссюра в Германии оказалось омраченным его конфликтом с К. Бругманом и Г. Остхофом, не признававшими его новаторские идеи. В 1880 г., защитив диссертацию, Ф. де Соссюр пере­ехал в Париж, где работал вместе со своим учеником А. Мейе и позна­комился с И. А. Бодуэном де Куртенэ. В 1891 г. он вернулся в Женеву, где до конца жизни был профессором университета. Почти вся дея­тельность ученого в Женевском университете была связана с чтением санскрита и курсов по индоевропеистике, и лишь в конце жизни, в 1907— 1911 гг., он прочел три курса по общему языкознанию. Все эти годы внешне выглядели как жизнь неудачника, не сумевшего в условиях непризнания остаться на уровне своей юношеской книги. Он опублико­вал лишь несколько статей (не считая мелких рецензий и заметок), а дошедшие до нас его рукописи в основном состоят из черновых и нео­конченных набросков. Часть опубликованного и рукописного наследия Ф. де Соссюра вошла в упомянутый том «Труды по языкознанию». Осно­ву его знаменитой книги составили его устные импровизации перед студентами, которые профессор и не думал не только издавать, но и записывать. Он говорил одному из учеников по поводу своих общетео­ретических идей: «Что же касается книги на эту тему, то об этом нельзя и помышлять. Здесь необходимо, чтобы мысль автора приняла завер­шенные формы». К концу жизни ученый жил очень замкнуто. В 1913 г. он умер после тяжелой болезни, забытый современниками.

Посмертная судьба Ф. де Соссюра оказалась значительно более счаст­ливой благодаря его младшим коллегам Ш. Балли и А. Сеше, о взглядах которых будет говориться ниже. На основе сделанных студентами записей лекций Ф. де Соссюра они подготовили «Курс общей лингвистики», издан­ный впервые в 1916 г. Курс не был простым воспроизведением какого-либо из студенческих конспектов. По сути заново, на основе значительной перекомпоновки фрагментов из разных записей разных курсов (три курса Ф. де Соссюра довольно значительно отличались друг от друга), с дописы­ванием значительных фрагментов, Ш. Балли и А. Сеше подготовили зна­менитую книгу. Например, широко известная фраза, которой кончается курс: «Единственным и истинным объектом лингвистики является язык, рассматриваемый в самом себе и для себя», — не зафиксирована ни в одном из конспектов и, по-видимому, дописана публикаторами. По сути «Курс общей лингвистики» представляет собой сочинение трех авторов, однако Ш. Балли и А. Сеше скромно отошли в тень в память о покойном старшем коллеге. Но вопрос о разграничении авторства нельзя считать главным: книга в том виде, в каком она вышла, является цельным произ­ведением, и именно оно получило мировую известность.

Книга «Курс общей лингвистики» быстро стала очень популярной. И в наши дни некоторые историки науки сравнивают ее значение со значени­ем теории Н. Коперника. С конца 20-х гг. она начала переводиться на иностранные языки, причем первым таким языком стал в 1928 г. японс­кий. В русском переводе А. М. Сухотина она издавалась в СССР дважды: в 1933 г. отдельной книгой и в 1977 г. в составе «Трудов по языкознанию» (с. 31—273), и в 1998 г. вышло новое издание. В 1998 г. был опубликован и новый перевод «Курса» под ред. ныне покойной Н. А. Слюсаревой, несколь­ко отличающийся от привычного перевода А. М. Сухотина. Далее соссю-ровские термины будут деваться в переводах, принятых в издании 1977 г.

Ф. де Соссюр, крайне неудовлетворенный состоянием современной ему лингвистической теории, строил свой курс на принципиально но­вых основах. Курс открывается определением объекта науки о языке. В связи с этим вводятся три важнейших для концепции книги поня­тия: речевая деятельность, язык и речь (по-французски соответственно 1ап§а§е, 1ап§ие, раго1е; в литературе на русском, английском и других язы­ках эти термины нередко встречаются без перевода).

Понятие речевой деятельности исходно, и ему не дается четкого определения. К ней относятся любые явления, традиционно рассматри­ваемые лингвистикой: акустические, понятийные, индивидуальные, со­циальные и т. д. Эти явления многообразны и неоднородны. Цель линг­виста — выделить из них главные: «Надо с самого начала встать на почву языка и считать его основанием для всех прочих проявлений речевой деятельности... Язык — только определенная часть — правда, важнейшая часть — речевой деятельности. Он является социальным продуктом, совокупностью необходимых условностей, принятых коллек­тивом, чтобы обеспечить реализацию, функционирование способности к речевой деятельности, существующей у каждого носителя языка». «Язык представляет собою целостность сам по себе».

Языку противопоставляется речь. По сути это все, что имеется в рече­вой деятельности, минус язык. Противопоставленность речи языку проводит­ся по ряду параметров. Прежде всего язык социален, это общее достояние всех говорящих на нем, тогда как речь индивидуальна. Далее, речь связана с физи­ческими параметрами, вся акустическая сторона речевой деятельности отно­сится к речи; язык же независим от способов физической реализации: уст­ная, письменная и пр. речь отражает один и тот же язык. Психическая часть речевого акта также включается Ф. де Соссюром в речь; здесь, впрочем, как мы увидим дальше, такую точку зрения ему не удается последовательно провести. Язык включает в себя только существенное, а все случайное и побочное относится к речи. И, наконец, подчеркивается: «Язык не деятель­ность говорящего. Язык — это готовый продукт, пассивно регистрируемый говорящим». Нетрудно видеть, что такая точка зрения резко отлична от концепции В. фон Гумбольдта. Согласно Ф. де Соссюру, язык — именно ег^оп, а никак не епег§е1а; деятельность говорящего отнесена к сфере речи.


<< предыдущая страница   следующая страница >>