Елена Макарова в начале было детство - pismo.netnado.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Елена Макарова в начале было детство - страница №7/8


59. Светлячок на ладони мира

Мне будет недоставать Лизы — тихой девочки с обветренными губами, которые она постоянно лижет языком. Шепотом советует­ся: «А можно сюда прилепить то-то, а можно я вот здесь нарисую, а здесь пусть пустенько будет?» Лепит мелко-мелко, Дюймовочку микроскопическую, жучка с ноготь величиной. Сидит бочком на стуле, как приживалка. Первая места не занимает — ждет, когда все рассядутся. Ни с кем особой дружбы не водит, но смотрит вни­мательно по сторонам и часто повторяет за другими то, что ей по­нравилось. Например, увидела у своей соседки стрекозу из тополи­ных семян, попросила «на два крылышка», на четыре постесня­лась.

— Лизочка, а у тебя есть сестра или брат? - спрашиваю.



Лиза — трусиха? Забитый ребенок? Нет! Она деликатная, тон­ко чувствует отношения — между людьми, формами и красками.

Маленькое всё лепит — чтобы много места не занять, сидит на краешке стула — чтобы не мешать никому, громко не говорит — чтобы не привлекать к себе внимания. Смотришь на ее затаенную улыбку, угнездившуюся в ямочках щек и углах обветренного рта, и такая нежность к ней возникает, хочется навсегда и прочно оградить ее от зла, потому что такая девочка всегда во всем будет винить себя: «Мама ребенка не родит, потому что ей, наверное, неприятно, что я об этом громко говорю».

Свои работы Лиза уносит с урока в ладошке. Она идет осторож­но, чтобы никого, упаси Боже, не толкнуть, но чтобы и своим ра­ботам не причинить вреда. Эта девочка — светлячок на ладони мира. Возможно, она станет обычным инженером или швеей. Луч­ше бы, пожалуй, швеей, золотошвейкой. Возможно, ее красота так и останется незамеченной, но тому, кто ее заметит, она при­несет счастье.

Я знаю одну такую взрослую Лизу. На самом деле ее зовут не Лизой, а Соней. Соней Зябликовой, попросту — Зябликом.

С Зябликом мы два года жили в больнице, в одной палате, потом вместе — в лечебном ин­тернате. Тихая, с огромными карими глазами и туго запле­тенными косами на прямой про­бор, она никогда не лезла пер­вой. Дежурная вносит поднос с яблоками в класс. Полдник. Все бегут к подносу. Я тоже. Рас­хватывают яблоки. Зяблику остается самое невзрачное, маленькое. Что ж, она им вполне довольна. И это не вызов обществу — вы бегите, а я посмотрю на вас, какие вы отвратительные в своей жадности, а я — хорошая. Соня не может бежать к подносу с яблоками. Еду в столовой получает последней. Ей стыдно, неловко биться в оче­реди — пропустите вперед!

В архитектурный институт Зяблик поступила с четвертого за­хода (кстати, рисовала она тоже всегда все маленькое, миниатюр­ное). После института ее распределили не туда, куда она мечтала. В КБ на нее навалили столько работы, что она, как корова Крошечки-Хаврошечки, по ночам, дома, за всех пахала. Безропотно. Лич­ная жизнь у Зяблика не сложилась, хотя в тетрадке с пожелания­ми, что мы дарили на прощание друг другу, она всем желала одно­го — доброго мужа и не менее пяти детей.

У меня до сих пор хранится ее пожелание и ее рисунок на па­мять. Морское дно в цветных камешках, рыбки, пускающие цвет­ные пузыри, и среди всего этого — автопортрет: девочка с боль­шущими, широко раскрытыми глазами и тонкими косичками на прямой пробор.

Княжне Мери с лучистыми глазами повезло, а княжне Со­не — нет. Она поседела, горбит­ся целыми днями за кульманом, а в отпуск ездит на Черное мо­ре. Не без тайной надежды на счастливое знакомство.

Ленка, — говорит она мне по телефону, — наверное, я так и не выполню свое пред­назначение. Не умею привлечь к себе внимание. Какая-то я подушка костлявая. Все в меня плачутся. А в нашем возрасте, Ленка, неженатый человек — это миллион терзаний. Выслушаю всё молча — слово в иную исповедь вставить совестно, и всё,

привет. Так отпуск провела без­результатно. Разве что порисо­вала на свободе.

Существование одной такой совестливой, деликатной Сони на свете улучшает атмосферу, обезвреживает ее, как кварце­вая лампа жилое помещение. Свое скромное предназначение Соня-то как раз и выполняет ежедневно. Недаром я на веки вечные запомнила поднос с яб­локами. Не будь Зяблика, я, возможно, никогда бы не поня­ла, как скверно поддаваться массовому психозу, как отвратитель­но хапать.

И когда смотрю на Лизу, уносящую с урока миниатюрные, полные изящества, скульптурки, — вижу Зяблика.

Она идет по заснеженной аллее больницы, прикрыв ладонью глаз, а за ней, в той же согбенной позе, шествует отъявленный наш хулиган и, рыдая, просит у нее прощения. За то, что угодил Зяблику снежком в глаз. Покаяние хулигана — заслуга Сони. Своим существованием она пробуждает в людях совесть.

Соня и Лиза   такие — изначально, с детства.

Недавно, перелистывая свой интернатский дневник шестого класса, я набрела там на смешную, но верную запись. Большими буквами на всю страницу записано:



 

 



60. День и ночь

День и ночь — друзья или враги? Большинство склонилось к «врагам»: «Ночь — черная, день — белый; когда ночь, то день не может быть, они вдвоем не бывают вместе». И только четырех-с-половиной-летний Ванечка сказал, что день и ночь — друзья, по­тому что они вежливые и уступают друг другу место.

Этот же Ванечка сказал, что дети рождаются, как цыплята, мама соединяет их своим теплом. Ванечка сам излучает тепло. Он похож на гуттаперчевого мальчика: тонкокожий, тонкокостный, с узким подбородочком и огромными светло-карими глазами. Как-то на занятии расхныкалась девочка — у нее не получалась рыба из проволоки.

— Не бойтесь, — сказал мне Ваня, — я сейчас привлеку ее травкой. Знаешь, — обратился он к девочке, —



Девочка сразу успокоилась.

Как вылепить день и ночь? Дети прибегли к аллегории. Выле­пили человечков из черного и белого пластилина. Человечки бе­гут в разные стороны. Ванечка поступил иначе. Он накатал белых шариков и огурцов, посадил на проволоку, а проволоку изогнул во все стороны — получилась модель какого-то органического соединения. То же самое сделал из черного пластилина, а потом поставил белую модель дня на черную — ночи.

Он в форме передал адекватное содержание. Ведь день и ночь — это не люди, которые убегают друг от друга, а что-то невидимое светлое (белое) и невидимое черное.

— У всех люди, а у тебя — что? — удивилась Ванина мама. Ваня объяснил ей, что это не люди, а день и ночь.

— Наверное, ты еще не умеешь лепить человечков? — спроси­ла Ваню мама.

— Их не нужно было лепить, — коротко пояснил он.

Не стал спорить с матерью, доказывать ей, что умеет лепить человечков.

На всех рисунках, вне зависимости от изображения, Ваня пи­сал: «папа, мама». Потом, разузнав с присущей ему деликатностью имя рядом сидящих соседей, приписывал их имена к «маме-папе». Так он опрашивал всех и обносил рисунок буквами и словами. По­лучался «лубок» — картинка с подписями. Под рисунком обяза­тельно стояло: «Елена Рыгорывна». Ни автора, ни темы не значи­лось.

Потому что главным для Вани были не темы, а дух дружест­венности, ощущение тепла, без которого не рождаются и не живут ЛЮДИ.

 

 

61. Кино



Мы придумываем кино. В каждом фильме должно быть пять кадров. Когда все будет готово — тогда и посмотрим наше кино. Пока держим в секрете. Секреты дети обожают. Потому рисуют молча, следят, чтобы сосед или соседка не подглядели и не рас­крыли гигантского замысла. Я же колю орехи — угощение после кино. Орехи — единственное, что осталось в моей сумке. За день все роздано и выдарено. И не в качестве знаков поощрения или мелкого подхалимажа. Просто дети любят получать подарки — я люблю дарить.

Как-то муж привез из командировки цветные указатели для перфокарт, похожие на маленькие градусники. Кажется, этим гра­дусникам они радовались больше всего. Кто-то расщедрился, сле­пил человека и сунул ему градусник под мышку, но большинство понесли градусники домой. Мерить куклам температуру.

Ореховые скорлупки — тоже ценность. Я их складываю в ме­шок, а зерна — в блюдце. Мне нельзя подглядывать, я — зри­тель.

Итак, все готово, смотрим:

 

— Летали две птицы, жена и муж.



— Народили детенышей.

— Стали вылетать с ними на прогулки.

— Облетели весь мир.

— Потом устали, свили гнездо, и мама-птица кормит своих детей червяками. Вот и всё.

 

— Родился цветок.



— Сначала увидел солнце.

— Потом на него пошел дождь.

— Ему стало мокро и холодно, и он родил других цветков.

— Дождь прошел, снова засветило солнце, и маленькие цвет­ки раскрыли лепестки. 

                                                                

— Это — мама Дюймовочки.    

— Это — Дюймовочка.      — Это — цветок.                         

— Это — она выросла.             

— Это — вышла замуж за Дюйма.

 

  — Жила улитка.



— Вышла замуж за улита.

— Родились улитки.

— Это улитка-старушка пьет чай, а вокруг — ее дети.

— Потом она умерла, и улитки-дети ползут на похороны.

 

Они сговорились? Нет, ни один не проронил ни слова. Может, дети такие подобрались, с похожими мыслями?



Да нет же! Дети постоянно думают о мироустройстве. Что и отразилось в их фильмах.

Посочувствовал ли кто-нибудь старой улитке? Напугал ли кого-нибудь нарисованный гроб?

Нет. Дети не воспринимают смерть всерьез. Они боятся остать­ся без родителей, боятся потеряться. Но как явление жизни смерть их не страшит.

— Мама, а когда ты умрешь, ты будешь меня помнить? Я, на­пример, когда умру, буду тебя помнить, — сказала мне четырех­летняя дочь.

Существует красивая легенда о том, что в момент рождения ребенок все знает. Но тут ангел ударяет его крылом по губам, и ребенок все забывает. На протяжении жизни он лишь восстанав­ливает то, что забыл.

В одушевленном мире нет смерти. До нее — далеко, ее дети «забыли» начисто. Потому-то и оживает мертвая царевна, когда принц прикасается губами к ее лбу.

 

 

62. Мы сочиняем книги



— Сегодня мы будем писать книги!

—   Я не умею писать!

—   И я не умею!

—   И я!

—    И я!

Разумеется, пятилетние дети не только писать, но и читать-то еще не умеют, за редким исключением. Что же я им предлагаю: прыгать с самолета без парашюта?

Показываю детям обычную взрослую книгу, чтобы они не от­влекались на картинки, — воображение унесет их далеко от нашей сегодняшней затеи.

— Это обложка. А это что?

— Это заложка, заворот конца, — говорит Виталик.

Темно-зеленые глаза спрятаны за длинными ресницами. На пер­вых занятиях Виталик изъяснялся исключительно шепотом: «Я шу­тить не люблю, но иногда по-шу-чи-ва-ю. Это у меня не человек, а Мурзила, к вашему све-де-ни-ю. Мой папа — живодерник, он мы­шей живьем вспа-ры-ва-ет...»

— На той стороне написано, сколько стоит, — выкрикивает Арам (Арам — шумный, бурный, что не подумает, все вслух). — Приглашаю на обед к Скуперу!

— Кто это — «Скупер»?

— Скупердяй. Вы все придете, а он вас столом накормит. Два пилильщика напилят стол на доски — вот и кушанье.

— А стола ему разве не жаль?

— Нет. Он скупердяй столовый. Живет в столовой, там сто­лов этих — до потолка (взглянул на потолок, прикинул — низковат). До неба, в общем.

— К Скуперу я идти в гости отказываюсь, а вот книжку про него с удовольствием прочту.

— Сейчас напишу!

Смотрю, и правда пишет, волнистыми линиями строку за стро­кой.

Воспользовавшись моментом (Арам умолк), «разбираем» кни­гу дальше:

— Что внутри?

— Рассказы, — подает голос Оля.

Высокая, выше всех в группе, и рисунок ее висит высоко, под потолком. Она попросила повесить именно туда, против двери, чтобы каждому входящему он был виден сразу.

Оля — дочь местной дворничихи. Она проста и прямодушна, как ее рисунки. Она стремится запечатлеть то, что видит вокруг. Все всамделишное.

Олин «Наш двор» — постоянно перед глазами. И смотреть на этот яркий праздничный рисунок не надоедает. Двор нарисован фломастерами. На переднем плане играют дети, и видно, что они именно играют. В центре — карусели, во фронтальной проекции. Также во фронтальной проекции — клумба с цветами посреди двора. Потому что и на карусели, и на клумбу Оля смотрела сверху вниз. Все правдиво. Вдалеке (Оля уже может показать на рисун­ке, что ближе, что дальше) — шоссе. По нему едут машины.

Рисунок выполнен в параллельной, китайской перспективе: ближе — дальше выражается не в размерах предметов, а в их рас­положении: сперва дети (внизу), выше — карусели и клумба, ввер­ху — дорога с машинами. Это свидетельствует о необычайной на­блюдательности Оли, о пристальном разглядывании всего, что вокруг.

Под стать ей закадычная подружка Аня, автор еще одного ше­девра — «Лето на даче в Коломне». На первом плане — искрящая­ся Коломна с куполами церквей, а вдалеке, у горизонта, река с маленьким корабликом. Больше всего на свете Аня любит сказки Пушкина. «Лето в Коломне» напоминает иллюстрацию к сказке о царе Салтане.

      - заявляет она твердо.

Перетрогала все свои многочисленные заколки, проверила, не расплелась ли коса, и уселась ровно, пряменько, чтобы при­ступить к «Пушкину».

Перед детьми — сложенные пополам листы бумаги: плотной (на обложку) и тонкой (на текст).

— сообщает Дима

(у него папа военный. Папу он обожает — отсюда и тема лю­бимая) . — Я ее синим фломастером напишу, одним цветом, потому что у военных — строгость и порядок.

Наш Дима очень любит порассуждать о строгостях и порядках. Фантики, рассыпанные по столу, — непорядок. Дима раскладывает их по кучкам, сортирует.

— Не хочу я писать про этого столового Скупера! — заявляет Арам. — Лучше напишу рассказ, как мы с дедом в Набрани ма­шину чинили.

— Ты был в Набрани?

— У нас там дача, у деда. Сейчас нарисую.

Мне-то казалось: Набрань — сон детства. Узкоколейка, дре­безжит мотовоз, огромный поваленный ураганом карагач, под которым мы с Марой нашли целый таз грибов; ежевика, от нее на пальцах оставались фиолетовые следы — по ним бабушка рас­познавала, что «девочка опять съела немытые ягоды»; роща мин­даля и грецких орехов... Оказывается, она реально существует и у деда Арама там — дача!

— Моя книга будет стоить восемь рублей, — дребезжащий, скрипучий, как мотовоз, голос Кати-старушки; с трудом привыкаю к ее ноющим интонациям. — Это будет осень.

Действительно, осень: посередине листа — продолговатая капля, внизу — лужа, в ней — оранжевый лист. Катя еще не может показать, что капля капает, но форма капли (тонкая сверху и разбухшая к середине) создает впечатление, что она, капля, вот-вот упадет на лист.

Начали приценяться. От копейки до триллиона.

—  Кто же купит такую книгу — одну обложку? Стали представлять: приходим в магазин — ох, и интересная книга! Про каплю она что ли?

— Про осень, — защищает Катя свое детище.

— А я вижу каплю, лужу и лист. Может, это рассказ, как все Дружили, как наконец пришла осень, пригнала лист в лужу, а уж капля тут как тут...

— Да, рассказ! — тянет Катя.

— Вот и напиши рассказ.

— Смотри, как писать надо! — Дима показывает книгу: «Воена Кынига».

— Я букв не знаю... — у Кати слезы близко, надо выручать.

— Смотри, рисуешь змею ползучую, — Арам показывает, как писать.

— Это не слова-а-а... а змея-а-а...     

— Как будто слова, — Арам уже с, некоторым сомнением смотрит на «текст»: ползучая змея не похожа на буквы.

— У меня книга «Пушкин» для детей — картинки одни. И у те­бя, Катя, для детей. Они-то читать не умеют! — Анин довод оказал­ся самым убедительным.

— шепотом говорит

Виталик. — На обложке ничего, с той стороны — ничего. Я пи­шу невидимыми чернилами о всем во вселенной. Вот тут, — тычет Виталик пальцем в белый лист, — бумоглот. Он глотает бумагу. Я нарисую, он проглотит — и опять ничего. И всю вселенную бу­моглот... — «проглотит» Виталик заменяет многозначительной паузой. — Такой вот он у меня, ничего не поделаешь...

Да, с ним, конечно, ничего не поделаешь, а вот с Виталиком что делать? Может, за «бумоглотом» скрывается страх перед чистым листом? Или трепет?

Вспомнился случай. Разложила перед детьми кленовые листья. Спрашиваю: «Красивые?» — «Да, — отвечают, — красивые». Тогда я капаю каждому на лист грязной краски и прошу сделать так, чтобы листья снова стали красивыми. Дети пытались превратить грязную каплю в узоры, а Виталик пошел с листом в туалет и смыл с него «грязь».

Дети искали выход из сложившейся ситуации, Виталик отме­нил саму ситуацию. Тихий фантазер принял самое разумное ре­шение.

Наши первые книги — на стенде. Они все разные, все заме­чательные. Но самая выдающаяся — книга Арама. Он взял ее с собой и через три дня вернул с текстом. Написанным буквами. Слитно. Слова не отделены друг от друга:



— Вы не представляете, что с ним творилось, — рассказывает мать Арама. — Три дня никому покоя не давал — учи его писать! Скажите, — с восточной экспрессивностью всплескивает она рука­ми: — что вы с ними делаете?!

— Играю.

— Это так вы называете, на самом деле есть же у вас замысел! Ну как ребенку в голову придет за урок в 35 минут написать книгу, да еще оценить ее стоимость? Арамина стоит рубль, между про­чим.

-    Но я действительно не собиралась учить их писать.

-    Это неожиданный результат.

Поразила меня и Юта. Поначалу я не могла понять, что она собирается делать: вырезала из картона надпись «Балканэкспорт», искромсала слово ножницами на части, затем нарезала фантики на квадраты и к каждому прилепила по кусочку пластилина.

К концу урока перед Ютой лежал готовый, по всем правилам полиграфии выполненный макет книги. Вместо фамилии автора и названия книги она выклеила на обложке «рыбу», используя буквы из «Балканэкспорта». Внутрь книги поместила квадратики фанти­ков — текст, расположенный в два ряда, колонками.

Здесь Юта выступила как аналитик. Она сумела передать струк­туру книги. «Красота», по ее уже шестилетнему разумению, — это четкая, лаконичная структура. Попытка двухлетней давности создать на картонке образ «красоты» нашего класса ею осмыслена, проанализирована. Освоена.

— Как изменилась Юта, — говорит Танечка, Татьяна Михай­ловна.

Дети разошлись, мы разглядываем «продукцию». Классы лепки и живописи друг против друга. Это дает возможность постоянно наблюдать, что ребенок лепит и что он же делает в цвете. Частенько к нам заглядывает Рустам (он преподает «Развивающие игры») — поделиться впечатлениями прошедшего дня. Сегодня Рустам печа­лен — половину детей у него забрали и отдали на «подготовку к школе». Таню выселяют из просторного класса — здесь расставят парты. Вместо мольбертов.

Поступь развала слышна. Но пока мы вместе, пока дети с нами, мы работаем.

А ночами я пишу книгу в единственном экземпляре. Потом ее тоже можно будет прикрепить к стенду.

 

 



63.Волшебные зеркала

Глядя в волшебные зеркала, можно загадывать любые жела­ния. Чего не испросят дети у зеркальца из фольги и пластилина, которое только что слепили! Одному подавай царство, другому наколдуй сестру, третьему — волшебную палочку, вечную: если зеркальце разобьется, у палочки можно будет все время просить.

Первоклассник Сережа все ходит в студию, никак ему с нами не расстаться.

— Мне ничего не надо, — заявляет твердо, — у меня есть одно желание, но оно уже исполнилось, оно у меня на пиджаке.

Сережа выпятил грудь, что­бы малышня увидела и по до­стоинству оценила красную октябрятскую звездочку, вопло­щенную мечту Сережи.

— И больше ты ничего не хочешь? — спросила я Сере­жу.

— Ничего. — Потом поду­мал и признался: — Подзорную трубу.

Школьная учительница жалуется на Сережу — неактивен, без­участен к учебному процессу. Видела бы она глаза своего безучаст­ного ученика в момент, когда он нам демонстрировал звездочку!

Дома нашлась игрушечная подзорная труба. Большая удача. Разумеется, Сережа признался про подзорную трубу без всякой корысти, но какова будет радость — получить вторую по счету меч­ту в подарок!

— Этак они поверят, что зеркала волшебные, будут целыми днями клянчить! — упрекнула меня одна родительница.

Взрослые боятся последствий. Дети живут мгновением. Вот какое у них было мгновение — сидели за столом, при самодельных свечах, и шептали в свои пластилиновые зеркала: «Пусть будет царство!»

Пусть будет! И они видят — конечно же, они в царстве: в темно­те горят свечи, на столе — конфеты в блестящих, шуршащих оберт­ках, оранжевые мандарины, замки с остроугольными вершинами — настоящее царство! И все это — благодаря пластилиновым лепешкам, обернутым в фольгу!



 

64. Отважная Варя



Догадки приходят детям неожиданно. В отличие от взрослых дети думают постоянно. Взрослый лозунг «Экономь думать!» на них не распространяется.

Дети любят смотреть в окна. Интересно, помнят они, к примеру, занавески или шторы в своей комнате?

— У меня с такими полосками, а потом внизу как будто в клетку.

— У меня с зайчиками и белочками.

— У меня дырявые, белые, а около батареи вот такая дырина, я в ней куклу в гамаке качаю.

Но чтобы увидеть, какие же все-таки у них занавески, я прошу нарисовать — красками. Мне бы хотелось у каждого побывать в гостях, да не выходит.

— А вы приходите в нарисованные гости!

— Цветы на подоконнике рисовать?

— У нас не цветы, а кастрюли. Еще хлебница. Мама ее забыва­ет закрывать, а папа ругается.

Рисуя, дети рассказывают про свою жизнь. Жизнь разная, но не слишком разнообразная. На мой взрослый взгляд. Дети не оценивают, просто повествуют. Они не критичны и всё прини­мают как должное.

Варя худенькая, большеголовая, глаза смеются из-под светлой челки. К концу урока она подходит ко мне с рисунком. Видно, что-то хочет сказать строго конфиденциально.

— Я нарисовала занавески в санатории. Для наших краски нет.

— А какая же нужна краска?

— Переливчивая. А в санатории вот такие были, — тычет в грязно-зеленый лист с черными полосками. —  Красивые?

— Да нет. — Варя краснеет. — Грязные. Поэтому я грязно нарисовала.

Варя — правдивая. Наверняка ей кажется, что взрослые видят сквозь стену. Переливчатость домашних занавесок передать не уда­лось, обмануть — не посмела. Вдруг я знаю, какие у них занавески?

В конце прошлого года у нас был праздник. Во время чаепи­тия я спросила у детей:

— Кто в этом году плохо занимался? Варя встала из-за стола. Единственная.

— Значит, дарю подарок Варе — пластилин, бумагу и краски. Летом она потренируется и будет заниматься хорошо, может, и лучше всех.

Детей как ветром из-за столов сдуло. Все рвались к ящику с подарками, все клялись, что именно они хуже всех.

Разумеется, «ненагражденным» с праздника никто не ушел, но критично настроенной по отношению к себе, к своей работе ока­залась одна Варя, большеголовая худышка. Жиденькие прямые волосики, у висков — младенческий пух. И какая отвага!

 

 

65. Лошади и дамы



Девочка Танечка — нескладная. Одета «нефирменно», в корич­невые гамаши, темно-зеленый свитер с голубой каймой у подбо­родка, на кривых зубах — пластинка. Родители в возрасте. Впер­вые привели свою шестилетнюю дочь в детское общество. В са­дик она не ходит — болезненная, дома целый день с бабушкой.

Ты любишь рисовать? — спрашиваю. Пожимает плечами. Никнет к маминой юбке.

— А лепить?

Втянула голову в плечи, что черепаха, и застыла.

— Ты принесла мне что-нибудь? Рисунки, картины?

Смотрит на мать, вот-вот расплачется. И все это — в подвале дэзовском, освещение тусклое, на стенах — плакаты о безопас­ности уличного движения, разве что в шкафу, за стеклом — детские работы, признак нашего существования. Подвожу ее, прилеплен­ную к матери (папа сидит у двери, напряженно молчит), к шкафу. Смотрю: заинтересовалась.

— Мы принесли... — говорит мама полушепотом. — Достань, — обращается к мужу.

Папа, высокий и тоже какой-то нескладный — руки длин­ные, ноги длинные, а голова маленькая, — вынимает что-то огром­ное из дипломата, раскладывает на диване. Рыба? Нет — рыби­ща! Склеенная из тетрадных листов в клеточку. Раскрашенная карандашами, простыми, что в наше время — анахронизм при броской яркости фломастеров. Рыбища тугобрюхая, вся в карма­нах — и на пузе, и под жабрами, и чешуя, приглядываюсь, карма­нами. Настоящая бумажная скульптура... из тетрадных листов. Жестом фокусника Танечка вынимает из рыбиного брюха десятки рыбешек, тоже нарисованных и вырезанных.

— Это ее дети. — Из-под жабр достает солнце и луну. — Когда рыба плывет, у нее с одной стороны закат солнца, а с другой уже луна появляется.

Рыбино пропитание — водоросли и червяки — извлекается из-под чешуек, и девочка с мальчиком — из-под хвоста. Они путешествуют на рыбе.

Пока я постигала жизнь невесть откуда приплывшей к нам в подвал рыбы, собрались дети. Они точно так же, как и я, застыва­ли у диковинного экспоната, и Танечка уже по-хозяйски свободно демонстрировала всем луну и солнце, червяков и водоросли.

— У нас там еще полно такого... — сказал папа.

Такого! И пошли: путешествие мотылька, приключение жира­фа, путешествие на гигантском корабле в Африку, где Африка (пальмы, обезьяны, бананы, оранжевое огромное солнце) — в карманах корабля.

— Как ты это придумала?

Скромный художник только плечом повел на глупый вопрос.

Отныне по суббо­там Таня приходила в наш подвал, который остроумно окрестила одна родительница — «Дети подземелья».

Ей нравилось лепить из глины, но больше всего привлекали «блестяшки» — цветная фольга. Так они ее пле­нили, что хоть ма­ленький кусочек «золо­та» или «серебра», а по­ложит в карман перед­ника, взглядом спраши­вая: «Я беру это себе, можно?»

И на занятиях, и до­ма Таня сочиняла свои «жития». Вспомним жи­тийную иконопись. В центре — тот, чье житие изображено, по кругу — этапы жизни, в хроноло­гической последовательности. Это канон. В нем простой и высокий смысл. Приемами жи­тия пользовались как старые мастера (Рублев, Феофан Грек и др.), так и современники, Н. В. Кузьмин например. На обложке его книги «Круг царя Соломона» заключены в круг ипостаси земного бытия царя. Простая мысль — уместить все на одной «странице». «Стра­ницей» могут быть и врата собора — скульптурные «жития» Роде­на и Джакомо Манцу.

Рыбина, начиненная солнцем и луной, девочкой с мальчиком, водорослями и червяками, — это «житие». Так же как и корабль, плывущий в Африку. У него Африка при себе. Плывя в Африку, он фактически уже находится в этой самой Африке. Вспомним восточную мудрость: «Перед тем как отправиться куда-нибудь, подумай, не там ли ты уже».

Вместе с тем рыба и корабль — мифологические образы. Вспом­ним библейского пророка Иону, путешествующего во чреве кита. Разве что Иона был внутри рыбы, а Танины «персонажи» — снару­жи и лишь прикрыты «карманами».

Своими работами Танечка произвела революцию среди «детей подземелья». Отныне их любимым занятием стали бумажные скульптуры. Они пытались сработать таких же рыб с карманами, птиц с гнездами и птенцами — удавалось, и неплохо, однако превзойти Таню было невозможно. Она все делала с размахом: широко, по-хозяйски владела бумажным пространством, всякий раз изобретая новое — скульптуру слона из фольги, поросшую фан­тастическими бумажными цветами (слон-гора, подарок для любого художника-мультипликатора); бабочку с несчетным количеством крыльев (она летает, а когда не летает, то крылья так-так-так — как пропеллер). Все это, наблюденное художественным оком, сыпалось из папиного уже теперь не дипломата, а рюкзака с фа­нерным дном — чтобы конструкции не помять.

Неужели все это пройдет и потонут корабли вместе с Афри­кой? Как предотвратить кораблекрушение?!

 

 

66. Машина вместе с дорогой



Миша самый младший из «детей подземелья». Он впервые ви­дит пластилин. Интересная штука! Дети мнут его в руках, помнут, помнут — выходит кошка, мышка, зайцы. Миша пробует нажать на пластилиновую «клавишу» пальцами. Никакого эффекта. Он во­дит пальцами по «клавишам» (видимо, у них дома есть фортепьяно) как начинающий музыкант — робко, со страхом.

Не спешу вмешиваться. «Поразить» ребенка ничего не стоит: несколько профессиональных движений — и зверь готов. Но мне интересно, что же он все-таки сам, без меня станет делать. Пока он посматривает по сторонам, как там дела, и, осмелев, коммен­тирует вслух: «Кошка, колбаска, баранка». Обживается в пластили­новом мире.

Наконец — первый аккорд. Смело, рывком, отрывает от целого брикета кусок, прилепляет снова, приставив кусок к целому так, что получилась кочерга. К кочерге прилепляет лепешку другого цвета:

— У меня машина!

— Машина на одном колесе, а вот это что? — спрашиваю, ука­зывая на кусок, перпендикулярный машине.

Увидеть в кочерге с лепешкой машину, все равно что в окруж­ности — всего человека. Трех-с-половиной-летний ребенок еще не может нарисовать и слепить похоже. Кочерга с лепешкой обозначают не просто машину, а машину вместе с дорогой, по которой она едет. Совокупный образ предмета и его функции (движение по дороге).

Вспомним Танин пароход, плывущий в Африку, со всеми атрибутами Африки, запрятанными в его карманы.

В основе — принцип свернутой метафоры. Мишина машина — «житие», изложенное наиболее лаконичным способом. Оно отра­жает образ жизни машины. Как Мишина машина не существует без дороги, так и Танин корабль не существует вне Африки, куда он держит путь. В нем в свернутом (в данном случае перечисли­тельном) виде — всё, что, на Танин взгляд, нужно и важно для жизни корабля.

Изобразительный образ лаконичен. Умение «схватить» структу­ру и передать ее цельно — одна из главных особенностей детского искусства.

 

 



 

67. Танцующий дом

Нижняя губа оттопырена, щеки надуты — Арсюша трудится: режет пластилин пластмассовой стекой. Режет уроки напролет. Заменила пластилин глиной — результат тот же. То лепешки, то котлеты, то пряники. Арсюша оправдывается сам перед собой: мол, у всех что-то понятное, и у него.

Режущие предметы завораживают детей наравне с огнем и во­дой. А в каждой коробке пластилина три пластмассовые стеки разом: ножик прямой, с зубцами и лопатой. Обычно дети быстро те­ряют интерес к стекам — больно уж много того, что их здесь зани­мает. На столе цветными пачками возвышаются фантики, лежат в коробочках бисер и пуговицы. За спиной — дом клоуна из кленовых листьев. У клоуна в доме есть все необходимое, и окно у него клоунское — два кленовых листа, украшенных цветными ша­рами. С другой стороны — железная дорога, с третьей — огромное чудо-дерево с жар-птицами и «птенцами» да гнездами «жар-птичь­их» золотых яиц.

Ко всему в придачу — учительница. Она шутит, рассказывает небывалые истории про вполне бывалых людей, и под эти россказ­ни в руках что-то мнется, гнется и наконец вылепляется.

Арсюше эта музыка ни к чему. Войдя в класс, он хватает первую попавшуюся стеку и погружается в «резню». К концу урока пол­стола занято щедрой продукцией.

Ножницы он не жалует — вещь заковыристая: то режут, то жуют лист, а стека врубается в мякоть пластилина. Раз — от­сечено! Или он во что-то играет сам с собой? Что-то же он нашеп­тывает себе под нос, тюкая стекой по пластилину?!

На призывы отзывается с жаром. Стоит сказать: «А давайте», как он громче других кричит: «Давайте!»

Однако использовать свои «нарезки» для общего дела отказы­вается.

— Пусть лежит, — говорит твердо. — Это мне нужно. Может, Арсюша взял повышенные обязательства по рубке ле­са? И все это у него — бревна? Арсюшина мама в претензии:

— Все с работами, мой — с пустыми руками. Что же он у вас делает?

— Режет пластилин.

— Почему же все дети лепят, а он режет?

— Не знаю. Может, вы запрещаете ему пользоваться ножни­цами и ножом?

— Разумеется. Мы и стеки из пластилина выкидываем.

Ясно, Арсюша рвется на лепку вкусить от запретного плода. Все оказалось до обидного просто. В завершение беседы Арсюшина мама велела мне убрать из его коробки стеки.

Я не исполнила приказа. Когда-то же ему должно надоесть! А может, это вовсе и не однообразное занятие?! Мы не знаем, что постигает ребенок в процессе нудного, как нам кажется, дела. Может, он воображает себя Георгием-победоносцем, разящим змия?

Сидит за столом, такой неприметный с виду, а на самом деле — герой с копьем. Скорее всего, он так себя и видит. Дома ему не до­веряют, считают маленьким.

— Ты храбрый парень, — похвалила его как-то. Он победно улыбнулся, движением глаз показывая — да, вот сколько нарубал, ничего себе сила!

— А мог бы ты из всего этого гору сложить, огромную, ска­листую? На ней ты стоишь, Илья Муромец, смотришь вдаль: нет ли врагов за холмом?

— А где взять Илью Муромца?

— Вырубим! Прямо из целого куска, ножом.

Арсюша соорудил гору. Высоченную. Потом «вырубили» бога­тыря. Арсюша был изумлен, но и огорчен. Рассыпанные по столу куски пластилина ему были родными, понятными.

К чему бы он пришел сам, если бы я не влезла со своей горой?

Теперь Арсюша все делает наравне с детьми. Но того сияния, что излучали его глаза при «бессмысленной» рубке пластилина, уже нет. Я помешала ему. Процесс постижения мира ребенком должен быть сугубо самостоятельным. Помогать надо, когда про­сят. Арсюша не просил меня сооружать гору и Илью Муромца. Арсюша рыл свой ход, прорывал с завидной систематичностью. И тут я преградила ему путь. Гора и богатырь — вещи сами по себе неплохие, да как-то ни к чему, все заслонили собой. И обойти хочется, и искушение — забыть путь к норе, польститься на чужое, сотворенное его, Арсюшиными, руками. Своими руками дети спо­койно творят чужое — только искуси их взрослым умением. Пока­жи им, как лепится колобок и рисуется домик, — и ты ловко уведешь детей от их собственных мыслей и представлений.

«У тебя мешок, а у всех — домики!» — «И у меня домик, в него много гостей приехало, они там как стали танцевать, дом и раско­сился в разные стороны».

Образ танцующего дома (раз у него внутри танцы, значит, и он сам перекособочился) — детский. А ровный прямоугольник с треугольником-крышей не образ, а чертеж, выполненный в гори­зонтальной проекции.

Детей нельзя учить по-взрослому. Вмешиваясь в процесс, мы получим результат с большой погрешностью.

 

 


<< предыдущая страница   следующая страница >>